Максим прекрасно помнил: он шёл мимо брошенной стройки, на пустыре его кто-то догнал и брызнул в лицо из баллончика. Интересно, чем? Что-то нервно-паралитическое, не иначе. И он потерял сознание. Сколько же времени он был без сознания? Лица человека с баллончиком он не успел разглядеть, но тот, судя по шагам, был один. А потом что? По всему выходило, что его должны были просто ограбить и бросить там же, но вместо этого произошло что-то другое. Что? Кто притащил его в этот дом, привязал здесь и оставил? Почему?
Максим постарался пошевелить затёкшими руками и почувствовал, как в онемевшие кисти обжигающими струйками мучительно возвращается чувствительность. Снова глубоко вдохнул, борясь с дурнотой. Что же, всё-таки, случилось? И что теперь делать? Кричать? Глупо. Ждать? Ещё лучше. Чего ждать, и — кого? Того, кто привязал его? Мысли настойчиво и тревожно вертелись вокруг этого неизвестного человека с баллончиком. А неизвестного ли? Ведь было уже такое, было…
Собственные шаги казались им чересчур глухими, словно тонули в полутьме затянутой сырым утренним туманом лестницы давно заброшенного дома. Но они упрямо старались не думать, просто идти. Страх отступил немного, мягко затаился в глубине души, уступив место тревожной пустоте, но в любой момент снова готовый ожить, сдавить горло криком, скрутить внутренности в ледяной узел.
Лестница позади. Перед ними вход в комнату с сорванной с петель дверью, которая теперь — видимая в проём — валяется возле окна, так, как они и оставили. Макс и Игорь переглянулись, подумав об одном и том же: если бы он освободился, но был здесь, то снова поставил бы её на подоконник. Значит, либо он действительно мёртв, либо его здесь уже нет. Оставалось войти и убедиться. Просто войти и посмотреть.
Макс до боли закусил губу. Войти. Один шаг, какая-то секунда. Просто шаг через порог, один только шаг. Если он промедлит ещё немного, если задумается, если представит то, что должен увидеть, тогда — всё, тогда он не сможет, не решится доделать то, что должен. И Макс быстро шагнул в дверной проём. И — увидел.
Он неподвижно висел, прикованный к проходящей вдоль стены трубе. По тому, как осело вниз удерживаемое только наручниками тело, как неестественно вывернуты в плечах руки, было ясно, что жизни в нём уже не было. Казалось, даже воздух вокруг него замер прозрачным стеклом.
Максу хотелось, чтобы Игорь сказал что-нибудь, хотелось просто услышать живой человеческий голос, но, в то же время любые слова ощущались неуместными сейчас, будто способными нарушить страшный покой бессильно повисшего тела.
Юноша подошёл вплотную к нему, поборов себя, тронул цепочку наручника. Тело чуть качнулось и он едва подавил мгновенное желание отскочить. Но ничего не произошло. Лицо мёртвого было низко опущено, скрыто падающими на него волосами, кончики тёмных прядей — в засохшей крови. Макс непроизвольно задержал дыхание и упёрся руками в его грудь, ощутив влажную от капелек тумана кожу чёрного пиджака. Игорь расстегнул оба наручника и тело тяжело повалилось на едва не задохнувшегося от непроизвольного крика Макса, мягкие холодные волосы коснулись щеки, безвольно упавшие руки скользнули по нему, словно в слабой попытке ухватиться. Макс от страха почти бросил тело на пол.
Теперь они видели его лицо. Серовато-бледное в утреннем полумраке, отмеченное тем безжизненным спокойствием, какое бывает только на мёртвых лицах. Застывшие, чуть приоткрытые губы, глубоко запавшие потемневшие глазницы, провалившиеся щёки, и на одной — смазанный бурый след крови.