Сунул мне в руки исходящий паром горшок – и был таков.
Я ошалело смотрела ему вслед и не знала, смеяться или плакать. Ярослав прислал мне щи!
Поставив посудину на стол, я заглянула внутрь. Почти полная! Это он что, всего одну тарелку съел? Наверное, услышал, как у меня в животе урчало. Как стыдно-то! И зачем он это? Задобрить решил? С чего бы?
Да и не мне эти щи предназначались, неудобно как-то…
К счастью, Князя вопросы морали интересовали мало. Он жадно выхватывал из своей миски куски мяса, напрочь игнорируя капусту и картошку. Правда, бульон со сметаной вылакал полностью.
Поглядев на довольного, сыто щурящегося кота, я решила последовать его примеру. Пока миску глубокую доставала, чуть ее не разбила – так руки от нетерпения дрожали!
Зачерпнув первую ложку, сразу в рот ее отправила – и тоже глаза от наслаждения прикрыла. Какие же вкусные щи! Мясо во рту тает, бульон внутренности согревает, овощи все нарезаны ровнехонько. Я таких щей сто лет не едала! Понимаю теперь, почему староста свою жену так холит, лелеет и балует! Добромир-то своей Евдокии и платочек завсегда с ярмарки привезет, и бусы алые подарит, и ласковым словом наградит.
Доев первую порцию, я тут же принялась за вторую. Как же хорошо поесть горячего! Аж душа отогревается.
Надо бы как-то благодарность свою передать вместе с горшком. Только что у меня есть? Ничего, только гордость. Я зевнула раз, другой, а затем и вовсе разделась до нижней рубашки и забралась на полати. Князь, будто только этого и ждавший, тут же запрыгнул ко мне под бочок.
- Всего часик-другой посплю, – пообещала самой себе, – послеобеденный сон очень полезен для здоровья.
Проснулась я от громкого стука в дверь.
Вынырнула из сна, будто рыба, из реки выдернутая, и пару мгновений вертела головой, не понимая, что вообще происходит? Где я нахожусь, почему в постели? Сердце стучало как заполошное, во рту пересохло, липкий страх накатывал ледяными волнами.
Князь широко зевнул, показывая крепкие белые зубы, и это меня неожиданный образом успокоило.
- Марьяна! – голос Пелагеи звучал глухо. – Открой!
Неужели хлеб сама принесла? Почему тогда у нее такой странный голос?
Я сползла с полатей и кинулась к окну. Крыльца из него видно почти не было, но край знакомого тулупа я все же разглядеть сумела.
Примерещится же такое! Решила, будто это волколак пришел и голосом Пелагеи со мной говорит. Нужно было меньше страшных сказок читать в детстве.
- Иду! – крикнула через дверь. – Сейчас только оденусь!
Женщина за дверью была не просто бледной, а какой-то иссиня-серой: под глазами черные круги залегли, губы все иссохли и коркой покрылись. Про такое обычно говорят: на ней лица нет.
- Опять с Петькой беда? – я сдернула с крючка одежку, впрыгнула в валенки, схватила так и не разобранную суму, уже готовая бежать к Марфе.
- Стой! Погоди, Марьяна… – Пелагея потопталась на пороге и нерешительно заглянула мне за плечо. – Поговорить бы нам с тобой с глазу на глаз.
- Проходи, – я скинула уже надетое и протопала в теплую избу.
Женщина повозилась в сенях, отряхивая снег и снимая застегнутый на все петли тяжелый тулуп. В таком, конечно, тепло, но уж больно неудобно. То ли дело моя шубка! Накинула – и пошла. Расправившись с одеждой, Пелагея вошла в дом. Она уже бывала у меня пару раз, поэтому осматривать с любопытством «жилище ведьмы», как это делали некоторые, не стала. Просто села на лавку, руки на коленях в замок сложила и, не колеблясь больше, выпалила:
- Марьяна, помощь твоя нужна. С Петенькой все хорошо, спасибо тебе! А вот у меня новая беда…
Она хотела что-то еще добавить, но не смогла. Сначала задрожали бледные губы, затем щеки, а потом женщина и вовсе закрыла лицо руками и горько заплакала: тихо всхлипывая, давясь рыданиями и сотрясаясь всем телом. Я поежилась: такие слезы – самые честные и самые страшные. Их можно только переждать, никакие слова и утешения сейчас не помогут.
Глава 17. У каждого есть секреты
Пока Пелагея пыталась справиться с собой, я занялась своими делами: сходила в сени за водой, подбавила в печь дров, поставила на нее чайник, и, пока тот закипал, решила прибрать постель. Все-таки в доме гость, негоже простынями светить! Потревоженный Князь приоткрыл сонные глаза и тихо мяукнул. Такой он был весь разомлевший и домашний, что я не удержалась: присела рядом, чтобы понежить, почесать его за ушком. Кот любил подобную случайную ласку и всячески это поощрял. Вот и сейчас затарахтел, заурчал, доверчиво перевернулся вверх пузом. А потом и вовсе в порыве любви легонько куснул меня за палец.