Улыбнулась против воли:
- Оно и видно, что не замерз.
- Это потому что я правду говорю. Добра тебе желаю, а ты прячешься от меня!
Я откинула в сторону измочаленный подол и вперилась взглядом в разъединяющую нас дверь.
- Куда ты ходил тем вечером?
Охотник переспрашивать не стал, сразу понял, о чем я говорю. Повисло тягостное молчание.
- Прогуляться ходил, – наконец ответил Ярослав, и я ощутила непонятную горечь. Лжёт.
- Я тебе не верю! Не приходи ко мне больше, – соскочила с ящика с такой прытью, будто не на дереве, а на углях сидела, – и дверь ни за что не открою!
Ответом мне была тишина. А потом: дзынь! – ведро с углями забрал. Хруп-хруп-хруп – по двору прошел. Бряк! – замок открыл. Бах! – в сердцах хлопнул калиткой.
- Ну и хорошо! – прошептала, опустившись на лавку. И заплакала.
На завтрак я сделала себе бутерброды с сыром, которыми давилась, запивая крутым кипятком. Князь, как ни странно, от еды отказался.
Когда раздался стук в дверь, я дернулась, проливая на себя горячую воду, зашипела ошпаренной кошкой, а затем метнулась в сени.
- Я же сказала: не приходи!
А сама ответа жду, аж сердце заходится.
- Марьяна, это я, – голос Добромира звучал устало, – Ярослав сказал, ты выходить из дома отказываешься. Может, оно и верно, только… новая беда у нас приключилась. Твоя помощь нужна.
- Что случилось?
- Бабка Агнешкина слегла, на сердце жалуется. Боимся, что тоже помрет.
Я помолчала мгновение, проглатывая стыд и чувство жалости к потерявшей единственную внучку старой женщине, а потом ответила сухо:
- Я не лекарь.
- Она именно тебя зовет, Марьяна. Говорит, ты единственная сможешь даровать ей утешение.
Зачем он так со мной?! Выучил за столько лет мои слабые места и бьет прямехонько по ним!
- Как вы все не понимаете! – я перешла на крик, и уже не могла остановиться. – Я не хочу становиться пятой жертвой!
- Я лично тебя провожу туда и обратно. И не только я, но и Охотник, и еще пара крепких мужиков. Они уже здесь, только твоего слова ждут. Ярослав рассказал мне, что ведьма тебя последней жертвой наметила. Но сейчас белый день, полно народу кругом, не рискнет волколак напасть! А если и рискнет, так у нас у всех оружие с собой. Мы тебя защитим, жизнью своей клянусь!
- Зря пустыми клятвами разбрасываешься, староста! – бросила в сердцах, понимая, что проиграла этот бой. С трудом отодвинула бочку и ящик, накинула шубку, сунула ноги в валенки и подняла засов. – Веди.
Ярослав и несколько хмурых мужиков ждали нас за калиткой. Я тщательно заперла дверь, дернула за ручку, проверяя: закрылась ли?
И только проделав этот нехитрый ритуал, зашагала за старостой.
Дорогу до дома Агнешки я могла бы найти даже с закрытыми глазами, но сейчас решила позволить себя вести. С одной стороны – Добромир, со второй – Ярослав. Мужики – позади. У каждого в руках – либо меч, либо дубинка. Охотник пытался поймать мой взгляд, явно желая что-то сказать, но я нарочно отводила глаза. Не время и не место.
Деревенские глазели на нашу процессию так, будто не повитуху вели к больной, а саму княжну – венчать на царство.
В дом Агнешки я входила с опаской и любопытством. Так вышло, что бывать здесь мне приходилось всего пару раз – обычно подруга встречала меня в дверях, отговариваясь болезнью бабки, и дальше мы шли по своим делам.
В нос тут же ударил густой аромат долгой болезни и травяных отваров. В избе царили полутьма и духота, связки сушеных растений болтались на балке под потолком, на полках громоздились черные от старости котелки, а посреди всего этого лежала на печи сухонькая старушка. Тонкие, худенькие ручки выпростаны поверх одеяла, будто у ребенка, но взгляд светло-голубых глаз умный, цепкий.
- Спасибо тебе, Марьяна, что откликнулась на просьбу умирающей, – Меланья, Агнешкина бабка, поманила меня скрюченным, будто птичий коготь, пальцем, – подойди, милая.
Я поежилась, но шаг вперед сделала. Не нравилось мне бывать в домах, где кто-то долго болел. В таких местах в воздухе всегда витают безнадега и отчаяние, и лишь иногда – яростная надежда. Последнее – самое страшное.
Но в этот раз я ощущала что-то другое. Старушка схватила меня за руку и приложила ладонь к своей впалой груди. Даже через одеяло и одежду чувствовалось, как слабо и рвано бьется в груди Меланьи изношенное сердце.
- Мне осталось жить несколько дней, – сухая рука неожиданно сильно сжала мое запястье, – я не смогу проводить Агнешку в последний путь. Пообещай, что похоронишь мою внучку по-человечески!
- Похороны послезавтра, – вклинился в разговор староста, – я сам все подготовлю.