— Ольга — свой человек, — упрямо повторил Денис. — Я своим не отказываю. Так что скажи ей, что деньги будут. И пожалуйста, никаких расписок и процентов.
— Она не отдаст.
— Значит, не отдаст.
Наталья шумно задышала.
— Дай валокордину, — отрывисто бросила она мне.
— У меня нет.
— Черт! Что у вас, у мужиков, чего ни попросишь, ничего нет! Только денег для чужих любовниц полно!
Она нервно щелкнула замком сумочки, сломала ноготь, еще раз чертыхнулась, сунула палец в рот, пососала, долго копалась в недрах сумки, наконец вытащила облатку валидола, выдавила таблетку в рот и выбежала из кухни.
— Ты правда чего? — Я повернулся к Денису. — Чего тебя заклинило? Она права. — Я кивнул вслед убежавшей Наталье. — Потеряешь пять штук.
Денис смотрел в окно.
— Значит, потеряю, — сказал он, не оборачиваясь.
Я пожал плечами. Да пусть делает что хочет! Просто странно, что он так уперся. Что-то раньше я не замечал за ним подобного альтруизма. Скажи мне кто-то месяца два назад, что Денис бросится помогать бедной обездоленной курице Ольге, и не просто бросится, а еще будет из-за нее собачиться с Натальей, да так, что в дело пойдет валидол, скажи мне это месяца два назад, я бы только покрутил пальцем у виска. Последнее время — теперь я понял, что заметил это давно, только не успел об этом отдельно подумать, — последнее время они перестали щепетильничать друг с другом. В губки целоваться. Расшаркиваться. Называть друг друга «душенька», «дорогой». Денис больше не прикладывался к ручке Натальи. Она не целовала его в макушку. Все было ровно, нормально, но они больше не выглядели слюнявыми старосветскими помещиками. Они как бы отстранились друг от друга. Попрохладнели. Как будто между ними прервалась связь. И сейчас Денис как бы демонстрировал — нарочно демонстрировал — отсутствие этой связи. Он уперся, чтобы досадить Наталье. Или, вернее, отстоять право на собственный, отдельный от нее поступок. Даже такой нелепый, как дача взаймы пяти штук без надежды вернуть их обратно. Денис больше не хотел быть пай-мальчиком. Он хотел быть кем угодно, хоть Мальчишом Плохишом, лишь бы Наталье назло.
— Потеряет! ОН, видите ли, потеряет! — неожиданно раздался срывающийся голос Натальи, и мы с Денисом одновременно повернули головы в ее сторону. Наталья стояла в дверном проеме кухни, широко раскинув руки и опершись на косяки. На лице ее была приклеена какая-то презрительная, высокомерная улыбка. — Это не ТЫ потеряешь! Это МЫ потеряем! Не забывай, мой дорогой, что ТЕБЯ нет. Есть МЫ. А то, видишь ли, раздавался тут… Если каждому встречному давать…
В этот момент я вспомнил, как яростно она однажды боролась за нижние места в поезде. Я провожал их в отпуск, в Прибалтику, еще стояли советские времена и с билетами возникли трудности. Или два верхних, или ехать другим поездом и терять несколько дней. Решили брать что есть и ехать немедленно. Денис попросил меня подвезти их с Натальей на вокзал. В то время я был единственным обладателем машины в нашей компании. Когда мы вошли в купе, там сидел дядька с билетом на нижнюю полку, и Наталья тут же начала с ним яростную борьбу. В принципе дядька был не против поменяться с ней местами, быстро сдался и полез наверх. Но тут вошел другой дядька, вернее, парень, примерно одного с нами возраста. И Наталья опять ринулась в бой. Теперь она выторговывала место для Дениса. Парень смотрел на нее с недоумением. Он не понимал, почему должен уступать нижнюю полку Денису, который выглядел моложе его. Денис чувствовал себя крайне неловко. Он бормотал что-то невнятное, вроде «да чего ты, да ладно, ну зачем, брось», и потихоньку отступал в коридор. Мне тоже стало неприятно. Я уже не помню точно, какие бронебойные орудия использовала Наталья для достижения цели. Вроде утверждала, что не может спать напротив незнакомого мужчины, мол, это неприлично, она не сможет ночью встать в туалет, потом брякнула, что у Дениса бывают приступы эпилепсии и ночью он может свалиться с верхней полки на пол, и она не ручается за благоприятный исход, и так далее, и так далее, и так далее.
— Ну, раз эпилепсия, тогда конечно, — хмыкнул парень и на всю ночь отвалил в вагон-ресторан.
Денис стоял красный как рак. А я тогда подумал, что с Натальей шутки плохи, в одну песочницу, пожалуй, не садись.
Бывали и другие случаи, когда я наблюдал, как Наталья подробно и внимательно окапывает свою территорию, тщательно оберегает ее. Это был даже не инстинкт самосохранения, а нечто большее, может быть, высшее. Это было ежесекундное хлопотливое обеспечение личной сохранности во враждебном мире, отстаивание собственного физического «я» даже там, где на него никто не посягал. В любой ситуации она старалась устроиться с максимальным удобством. Рыла свою крошечную кротиную ямку, чтобы укрыться в ней с головой, и дела ей не было до того, что от ее подкопа может обвалиться чей-то дом. Ведь дом чужой, а ямка своя. Я наблюдал, как она зимой идет по гололеду. Осторожно ставя ногу на безопасное место, потом замирая на секунду, выискивая пристальным глазом очередную прогалинку, свободную ото льда, нащупывая и прощупывая ее носком аккуратного сапожка и снова осторожно, с опаской, опускаясь на полную стопу. Она каждую секунду была настороже. Каждую секунду за себя волновалась. Каждую секунду за себя боялась. Каждую секунду была полностью погружена в процесс самосохранения и самозащиты. Каждую секунду подтаскивала, подгребала, подтягивала к себе самое лучшее, до чего только могла добраться без ущерба для здоровья. Как-то Виктор, усмехаясь, назвал ее «наш подтаскун». Хорошо, что она не слышала, а то я не поставил бы и старой шляпы за его жизнь. Тем не менее определение было верным. Она первой кидалась к столу и жадно складывала на свою тарелку самые аппетитные куски, хотя ела очень мало и половину потом всегда приходилось выбрасывать. То же самое она проделывала с тарелкой Дениса, но потом, после себя. Он шел вторым номером. Все остальные скопом — двадцать пятым. Ну да, весь мир стоял у нее на двадцать пятом месте. Эта особенность ее натуры поначалу была мне противна. Но потом я понял, что за ней, этой особенностью, кроется неуверенность, человеческая и женская слабость. Она оберегала себя, потому что боялась не справиться с жизнью, и эта боязнь вошла у нее в привычный обиход. Впрочем, я скорее всего опять преувеличиваю. Просто Наталья в любых обстоятельствах оставалась Натальей. Ее реакции легко просчитывались. Конечно, пять тысяч долларов — это вам не нижняя полка, не лучший кусок жаркого, не крем со всех пирожных и не безопасный пятачок на тротуаре, но — все одно. Никогда бы она не дала Ольге никаких денег — ни пяти тысяч долларов, ни ста рублей, ни полета, ни под проценты, ни под расписку, ни под залог, ни под дурацкую, никому не нужную Ольгину жизнь.