Итак, я налил ему горячего чая — раз уж обещал, — уселся напротив, расставил локти по столу и посмотрел на него с прищуром.
— А что это ты говорил, что Наталья из тебя всю жизнь подлеца делала? — как бы между прочим поинтересовался я, зная, что вопрос мой звучит безжалостно. — Это как? Как она делала?
Денис съежился и бросил на меня затравленный взгляд. Он сидел сгорбившись, болтал ложечкой в чашке, время от времени прихлебывал и бормотал какую-то невнятицу про Ритку и про квартиру.
— Эту историю я знаю, — перебил я его. — А еще? Еще?
Денис совсем влез мордой в чашку. В моем голосе слышалась жадность. Я провоцировал Дениса. Хотел, чтобы он вывернулся передо мной наизнанку, вывалил все свои комплексы, все, что ему было в себе гадко, посамоедствовал, показал себя червяком. Мне страстно хотелось поглядеть на то, как он будет извиваться. Зачем? Не «зачем», а «почему». Потому что я его больше не уважал. Я его презирал и хотел, чтобы он передо мной унизился. Мне даже интересно было: пошлет он меня куда подальше или послушно начнет докладывать?
Денис начал докладывать. Он бубнил и бубнил что-то себе под нос, уставившись в чашку неподвижным взглядом, как будто боялся поднять глаза, чтобы ненароком не увидеть мое лицо. Интонации были такие, что он вроде бы жаловался, плакался вроде бы, искал сочувствия, однако ни черта из его слов разобрать было нельзя. Он сминал их языком в один неудобоваримый ком, будто боялся, что я хоть что-то пойму.
— Четче выговаривай слова! — приказал я и сам испугался. Чего это я? Я ему что, руководящий орган? Старший по званию? «Умывальников начальник и мочалок командир»? Почему я позволяю себе так с ним разговаривать? Чего-то от него требовать? По какому праву? И почему он терпит? Однако то, что он не осадил меня, давало мне дальнейшее право на беззастенчивые ковыряния в его душе. Стыдно признаваться, но в тот момент я испытывал незнакомое мне раньше наслаждение от безраздельного владения душой Дениса. Я мог распоряжаться ею по собственному усмотрению, как угодно. Хоть в порошок стереть. Хоть казнить — нельзя помиловать. В этот час я впервые в жизни был облечен всей полнотой власти.
— Громче! — зло и коротко бросил я, испытывая ситуацию на прочность, и Денис послушно заговорил громче.
Он много говорил. Что-то о работе, как Наталья заставляет его ходить к начальству, стучать на коллег, кого-то они вдвоем подсидели, и Денис занял его место, против кого-то удачно поинтриговали, и того не взяли на работу, к кому-то втерлись в доверие, задружились, стали в дом ходить, разговоры говорить, начальство обсуждать, мнения выслушивать, ну, финал соответствующий. Случаи все были мелкие, мещанские, пошлые, нестоящие, пустячные, короче. Такие пустячные, что даже стыдно о них упоминать, однако Наталья, видимо, отдавалась интригам со всей страстью, сделав их чуть ли не смыслом и наполнением жизни. Денис оправдывал себя. Через каждое слово повторял: «Ты же ее знаешь… она так велела… что я мог поделать…» — складывал с себя ответственность, прикидывался жертвой, вернее, сам себя уговаривал, что он жертва. И от этого становился мне все противнее и противнее.