— От меня? Ушла? — прошептал болезный и вдруг громко зарыдал.
— Слава Богу, — сказала Алена. — Кризис.
Я не был уверен, что слава Богу. Мне-то как раз казалось, что совсем не слава Богу, что сейчас Гриша зайдется не на шутку и откачивай его потом пожарными шлангами.
— Ему вкалывали какое-нибудь успокоительное? — спросил я.
Алена покачала головой.
— Да он и не буянил. Лежал колода колодой. Чего его успокаивать?
— А что ты «скорой» сказала?
— Сказала, что очень рассеянный. Газ включил, а спичку поднести забыл. Сидел ждал, когда чайник вскипит, потерял сознание, упал. Угрозы жизни нет? Нет. Спасибо, до свидания.
Я лишний раз поразился самообладанию Алены, которая сразу сообразила, что говорить о попытке самоубийства ни в коем случае нельзя. Упекут, не ровен час, в психушку, и чао, бамбино, сорри. Между тем Гриша продолжал рыдать и действительно начал слегка заходиться. Он размазывал грязной лапой влагу, которая сочилась из всех дырок, расположенных на его лице. Я мигнул Алене. Она выскочила на кухню и вернулась со стаканом холодной воды. Я плеснул воду в Гришину зареванную мордаху, и она, смешавшись со слезами, соплями и слюнями, оказала неожиданное благотворное действие. Гриша икнул и заткнулся.
— Рассказывай, — приказал я.
— Женя, — с трудом выдавил Гриша. — Сказала, чтобы я… чтобы я… — Он попытался опять зарыдать, но я дернул его за ухо, торчащее из-под пледа. — Сказала, чтобы я шел вон! — истерически выкрикнул Гриша, закрыл глаза и как бы опять выпал из реальности.
— Не угодил? — участливо спросила Алена.
Гриша открыл лихорадочно блестевший глаз.
— Не могу я без них, дура, понимаешь, не могу, — тихо произнес он.
Эге-гей. Впервые за двадцать лет я слышал, чтобы Гриша так ответствовал Алене. Впервые за двадцать лет он позволил себе грубость. Впервые в жизни он не юродствовал, не пафосничал, не бил себя в грудь кулачками, не вставал в позу, не прикидывался, не фальшивил, а сказал, как говорят настоящие мужики. И я поверил ему — тоже впервые за двадцать лет. И еще я подумал, что «дура», произнесенное в адрес Алены, почему-то совсем не покоробило меня. В другой раз я бы вскинулся, вскипятился, возмутился, ринулся бы ряшку чистить обидчику. А тут — ничего. Как будто так и надо. Может быть, я на интуитивном уровне чувствовал, что Алена в истории Гриши и Жени чего-то не поняла. Вернее, не в истории, а в самом Грише. В каком-то месте души, которое отвечало за Гришу, у нее оказалась черная заскорузлая корка. В каких-то своих проявлениях она оказалась черствой, нечуткой, негибкой. Вообще, откровенно говоря, дурой. Всю жизнь смотрела на Гришу свысока, так и продолжала. Получалось, что у нее с Виктором — Любовь с большой буквы, а у Гриши — идиотизм, смехота одна, и сам он смешной придурок со своей беготней по магазинам и пеленками. Вроде бы не совсем человек, а так, нечто приблизительное. Можно безнаказанно издеваться. А почему, собственно? Ведь у всех все по-разному. Ее безукоризненное самообладание и безупречный образ действий во всей этой истории уже не казались мне такими уж безукоризненными и безупречными. Логичными — да. И — механистичными. Она все делала правильно и абсолютно бесчеловечно. Без проблеска чувства. А ведь она прожила с Гришей почти двадцать лет. Спала в одной постели. Ела за одним столом. Стирала его белье. Ну хоть какие-то чувства должна она к нему испытывать! Или она совсем… совсем мороженая треска? Не он, а она? Или она вообще не способна ни к каким чувствам, кроме как к звериным желаниям? Или она не та Алена, которую я видел все эти годы? Я поймал себя на том, что начинаю испытывать к Алене какое-то нехорошее чувство. Но я не хотел думать о ней плохо! И решил приравнять ее равнодушие к защитной реакции. Все-таки жизнь с Гришей заставляет ставить заслоны и ограждать свое душевное и психическое здоровье от радиоактивного воздействия. Не будем об этом забывать. Между тем Алена на моей памяти первый и, как выяснилось потом, последний раз с интересом посмотрела на Гришу. Только с интересом — никак больше. Однако в ее лице что-то переменилось. Я понял, что она больше не видит перед собой снулую рыбину. Понять бы только, кого она видит.
Дни пошли неважные. Гриша не приходил в себя. Нет, он, разумеется, был в сознании. И нам даже удавалось иногда впихнуть в него кой-какую еду. Он не приходил в себя в моральном смысле. Почти не реагировал на внешние раздражители. Путем долгих мучительных расспросов удалось наконец установить, что Женя его выгнала не за какую-то провинность и не потому, что у нее завелся новый воздыхатель, а просто так — надоел. Я подозреваю, что ей надоело то, что Гриша стал ночевать в одной квартире с ней. Я-то его к себе давно не пускал. Она предложила ему по вечерам уезжать домой, а утром возвращаться, как, собственно, это и происходило в начале их отношений. Гриша отказался, мотивируя отказ тем, что боится оставлять ее одну в состоянии глубокой беременности. На самом деле он сам уже не мог долго оставаться без нее и без ребенка. Ну, Женя и послала его, не соображая, что одной ей не выжить, а другого такого Гриши в природе не существует. Впрочем, может быть, она не рассчитывала на то, что он воспримет свое изгнание всерьез. Но Гриша воспринял. И теперь в буквальном смысле угасал от любви у нас на руках. Но… Ведь она уже однажды выгоняла его — в деревенский период. И он, возвратившись к Алене, конечно, ныл, скулил, жаловался, но при этом наворачивал мясную солянку, а поутру как ни в чем не бывало, завернувшись в чужой плащ, поскакал обратно на дачу. Значит, тогда было не всерьез. А сейчас — всерьез. Действительно всерьез. И он это знал.