— Кто нужен-то? — просипел я, пытаясь легонько ее отодвинуть.
— Ты, — выплюнула мне в лицо Женя. — Ты. Неужели раньше не понял?
Я вздрогнул и, не удержавшись, с силой оттолкнул Женю от себя. Но она держала меня крепко, и, толкнув ее, я вместе с ней, под инерцией и тяжестью ее тела, отлетел к противоположной стене. Теперь уже она была припечатана спиной к стене, а я висел сверху, прикованный к ней ее же руками.
— Ты, — шептала Женя задыхаясь. — Ты, ты, ты-ты-ты-ты… только ты. Миленький… миленький мой.
Она встала на цыпочки и вытянула шею, ища губами мои губы. Ее лицо надвигалось на меня снизу, как лицо утопленника, всплывающее из мутной воды. Нечеловеческим усилием я отцепил от себя ее руки, отскочил прочь и бежал с поля боя, не оглядываясь, самым позорным образом.
XXVI
Прошла неделя, две, три, а Гришу никак не выписывали. Все устали от того, что приходилось бесконечно мотаться на Шаболовку, вести долгие бесплодные разговоры с врачом, молча сидеть у Гришиной постели, отбывая тягостную повинность больничного визита. Врач мычал и бормотал невнятицу, вроде того, что больной сам не хочет выздоравливать, боится возвращаться в большой мир и ставит какую-то там защиту между собой и своей проблемой. Это мы видели и без него. Гриша по-прежнему не реагировал на внешние раздражители и, казалось, принял окончательное решение отбыть в ближайшее время в мир иной. Мы пребывали в растерянности. Что делать-то в такой ситуации? Что делать? Ольга, в порыве благотворительности забывшая о собственных страданиях, и Наталья, как всегда любопытствующая, пытались после меня тоже пробиться к Жене, но были выгнаны, оскорблены нецензурными выражениями и быстро дали задний ход, отказавшись от каких бы то ни было сношений с «этой б-дью» (выражение Натальи). Я старался попадать домой как можно позднее. Трусил. Боялся, что Женя будет поджидать меня на лестничной клетке и демонстративно вешаться на шею. Но Женя меня не поджидала. И со временем мне стало казаться, что все, произошедшее со мной в ее квартире, не более чем дурной сон, что я сам все это придумал и от ужаса поверил. Итак, домой я возвращался за полночь, не высыпался, ходил как сомнамбула, ничего не соображал, почти перестал работать и мечтал только об одном: чтобы меня оставили в покое. И именно в этот момент, когда атмосфера накалилась добела, когда все мы валились с ног и в головах наших уже формировалась мысль о том, а не плюнуть ли нам на Гришу, не оставить ли его на произвол судьбы в больничке, все равно мы ему не нужны, а он нам смертельно надоел («остоеб-л», опять же выражение Натальи), в связи с чем хотелось бы уже оплатить его пребывание на койко-месте до конца года и забыть о его существовании, так вот, в этот упоительный момент Наталья с Денисом объявили о том, что собираются в дом отдыха.
Наталья с Денисом ездили в дом отдыха каждый год последние двадцать лет. В один и тот же. Подмосковный. В одно и то же время года. В конце сентября — начале октября. На один и тот же срок. Две недели. В 90-е, когда все в одночасье развалилось, а народ ломанулся в Турции и Египты, их дом отдыха тоже захирел, обветшал и свернул часть жизнедеятельности, но Наталья с Денисом его не бросили и каждый год упорно селились в холодных комнатах, спали на комковатых матрасах, ели на обед жидкие щи и тушенку с вареной картошкой, таскали с собой обогреватель, кипятильник и палку копченой колбасы и… И что? Зачем все эти жертвы? При их-то сибаритстве и бытовом эстетстве. Непонятно. Что, денег нет отдохнуть по-людски? По-людски они тоже отдыхали, в других широтах, в другое время, за другие деньги и не по одному разу в год, а в ответ на наши недоуменные вопросы о столь странной привязанности к столь неординарному месту лишь улыбались и отмалчивались. Вот один из таких вопросов:
— Ладно заграница. А чего ж на дачу не поехать? На генеральскую? В соснах? Если уж так охота мокнуть под дождем?
Вежливые улыбки. Покачивание головами. Молчание. То ли от их самоотверженной преданности, то ли по какой иной причине, но домик отдыха неожиданно выжил. Более того, стал ужасно навороченным пансионатом с бассейнами, саунами, конюшнями, тренажерными залами и двухэтажными номерами. Вопросы отпали. Недоумение осталось. Впрочем, оно в большой степени было основано на обиде: у них есть от нас секреты, они с нами не откровенны, они нас отодвинули, они не считают нужным с нами делиться. Ууууууууу, мы обиделись.
На этот раз речь шла уже не об обиде. Тут кое-что побольше. Получалось, что Наталья с Денисом бросают нас в самый тяжелый момент. Попахивало мелким предательством, о чем я и сказал Денису не чинясь, когда мы в очередной раз пили пиво в забегаловке на Покровке. Он подул на пену, помолчал и неожиданно сказал: