Еще я думаю: наверное, стоит завтра утром проводить Наталью домой. К себе приглашать не стоит, а проводить — почему бы и нет? Не такая уж она… Не такая уж она такая, какой казалась все эти годы. Просто у нее в жизни был один Денис. Как выяснилось, не лучший для нее вариант. Правда, они приказала себе не знать об этом. И почти двадцать лет валяла ваньку перед нами и перед самой собой: притворялась идеальной женой идеального мужа. Как будто совершить ошибку — это стыдно. Но ведь нельзя обманываться вечно. Вредно для здоровья. Организм начинает мстить. Организм мстил Наталье двадцать лет, делая из нее стерву и потаскуху. В этом месте своих размышлений о Наталье я неожиданно почувствовал к ней уважение. И вот почему. Есть такие неудовлетворенные тетки, которые при каждом удобном случае шпыняют и унижают своих мужиков, выставляя их в самом жалком виде. Выглядит это довольно мерзко. Но Наталья не такая. До памятного вечера в Ольгином доме она ни разу не унизила и не принизила Дениса, ни разу даже намеком не обозначила его несостоятельность. Ладно, теперь все в прошлом. Какой она будет, когда выздоровеет после брака с Денисом? Я хочу увидеть. И если… если она захочет посмотреть на это вместе со мной, что ж, в таком случае я даже брошу курить. Кстати — и как я раньше этого не замечал? — она очень хороша собой. Невысокая, худенькая, но не сохлая, а ладная, гладкая, с энергичным лицом, румяными губами и волосами цвета увядших кленовых листьев. Такие женщины долго сохраняют форму и всегда выглядят моложе своих лет. Когда она придет в себя и рядом окажется мужчина, который… Ладно, посмотрим. И… Я ведь не Денис. Я не собираюсь ни в чем ей поддакивать. Она у меня получит! Еще как получит! И я с удивлением понял, что мне уже не терпится, чтобы получила.
Я засмеялся, поднял руку и сжал кулак. Со стороны могло показаться, что я зачем-то хватаю сырой зимний воздух, но я-то знал, что это не так. Я взял Вселенную за шкирку. Она была холодной и влажной на ощупь. Но совсем не страшной. Живой, пульсирующей, меняющейся. Я потряс рукой, раскачивая Вселенную из стороны в сторону, а потом разжал кулак и отпустил ее. A-а, пусть летает как хочет! Пусть сужается, расширяется, взрывается, проливается метеоритными слезами, закручивается в спираль, падает в черные дыры, несется в тартарары, пробивает головой пространство и время, умирает, воскресает, перерождается, страдает… Пусть. Конечно, я мог бы не разжимать кулак. Я мог бы держать ее крепко-крепко. Я мог бы отнести ее домой и запереть на замок. Я мог бы заставить ее жить по моим правилам. Но я не буду этого делать. Я говорю ей: «Лети! Свободна!»
Рассказы
БОЛЬШОЙ МАЛЬЧИК
Первым делом следовало завезти холодильник. Цепочка выстраивалась такая: у младшего брата была жена, а у жены родители, чудные, между прочим, люди, раритеты. Никому ни в чем не могли отказать. У чудных людей был лишний холодильник, тоже раритет. Пузатый допотопный «ЗИЛ» с порядковым номером 007 звался, разумеется, Джеймсом Бондом и стоял в комнате, набитый консервными банками. То есть для чудных людей он, может, был и не совсем лишним, но, вы же понимаете, одно дело, когда нелишний, но второй, и совсем другое, когда вообще ни одного. К тому же они действительно никому ни в чем не могли отказать.
— Так вы правда переезжаете? — радостно спросила теща младшего брата, когда Марк позвонил по поводу холодильника. — И что, хорошая комната?
Комната, если честно, была отвратительная. Метров девять, вытянутых вдоль унылой масляной стены мышиного цвета. Комната, похожая на дистрофика: профиль есть, а фаса не наблюдается. Но ему-то какая разница? Ему главное, что он один. И с холодильником. Этот холодильник стал уже навязчивой идеей. Ему казалось, что если будет холодильник, все каким-то чудесным образом повернется и пойдет по другой колее. Без кровати можно жить. Брось на пол матрас и спи. Без стола можно. Поставь на подоконник тарелку и ешь. Вот без холодильника нельзя. Холодильник — вместилище жизненных сил. Куда поместить кусок колбасы в сорокаградусную жару? За окно, пожалуй, не вывесишь. За батарею тоже не запихнешь. Нет, без холодильника начинать новую жизнь решительно невозможно.