Я и два моих друга бывали еще и не в таких переделках, наши кожаные куртки хранят воспоминания тяжелых приключений и северной романтики, к нам пристала звездная пыль, а это лишь вещество. Мысль же — это поле. Вооруженные приборами наших чувств и опытом, мы будем вершить.
Связь с Центром, правда, до сих пор не налаживается. Радиопередатчик почему-то стал работать как эхо: он передает нам нас самих. Но мы и здесь не подкачаем.
Сегодня — пиршественный завтрак. Обед веселит наши желудки. Мы выпили бутылку коньяка по случаю праздников. Мы плывем в жидкой кровяной среде, но мы выйдем к высшей нервной деятельности. Приборы ощущают близость мозгов. Еще немного, еще чуть-чуть. Хочется даже петь песни. Что мы увидим в этом новом месте, куда не ступала нога человека?
Здесь нет никого, кроме нас, нет наших друзей, начальников, но мы несем их в своем сердце. Настроение — чемоданное. В ожидании мы даже сломали распорядок дня и просто сидим и ничего не делаем. А нас все несет вперед и вперед, и скоро мы выйдем в капилляры, а там уже и мозги. Иванов 1-й подготовил специальное снаряжение, и мы любовно его осматриваем.
— Главное, нам не потеряться, — сказал Иванов 1-й, обнимая нас. — Мы должны держаться друг за друга во что бы то ни стало.
Мы прослезились, но сирена отвлекла нас от чувств. Мы бросились к приборам и поняли, что мы подступаем к мозгам. Наш корабль плыл все медленней и медленней и наконец остановился.
В иллюминаторах стало виднеться что-то серо-белое, огромное и непонятное. Пора готовиться к выходу. Передаю дневниковые записи мне.
Дневник принял. Я.
Ивановы вышли на тихий полустанок, в глухую дождливую ночь. По спинам их хлестал промозглый ливень со снегом пополам. Они ежились, вытирали усталые лица и осматривались.
— Ну и погодка! — сказал Иванов 1-й.
— Да… — поддержал его Иванов 2-й.
Потом они помолчали. Дождь все лил и лил, в воздухе пахло свежестью осенних лип и озоном.
— Надо, наверное, переждать этот дождь, а то не видно ни зги, — предложил Иванов 3-й.
— Да, — дрожа от холода, согласился Иванов 2-й. Ивановы зашли под какой-то навес, сели на мокрой скамейке и судорожно закурили еле сухой “беломор”. Где-то вдали аукали поезда. Семафор зло сверкал красным светом.
— Я думаю, надо дождаться. — сказал Иванов 1-й.
— Да, — согласился Иванов 2-й. — Только жрать больно хочется.
— А мы сейчас поедим, тут, наверное, буфет должен быть.
— Точно.
Ивановы сидели еще минут пять, потом, как по команде, выкинули папиросы и пошли на поиски.
Здание станции казалось пустым и спящим. Только одна уборщица в белом халате уныло вытирала пол. Ивановы подошли к ней.
— Тут у вас поесть не будет ничего? А?
Уборщица пристально посмотрела на Ивановых, потом спросила:
— А откуда вы приехали-то? Сейчас вроде и расписания-то нету такого…
“Понимает”, — подумал Иванов 1-й и стал рассказывать легенду.
— Мы ездили к друзьям на дачу, засиделись, выпили, а электрички только досюда идут. Вот мы и приехали.
— Это что ж за электрички такие? — заинтересовалась уборщица, недоверчиво оглядывая Ивановых.
Иванов 1-й смутился, но нашелся Иванов 2-й:
— А мы знаем? Это вас надо спрашивать, что за поезда у вас такие… Не оформите нам поесть что-нибудь?
— А я откуда возьму? — недоуменно спросила уборщица. — Обращайтесь ко мне, он у нас главный.
— К кому?
— Ко мне.
— А где это?
— А вот по коридору пройдете, там дверь. Только он, наверное, спит сейчас.
Ивановы пошли по коридору и остановились около двери с табличкой “Я”.
Когда они постучали, им никто не ответил. Они вошли. За столом сидел я, положив ногу на ногу. Я был круглым, как ноль, и не понимал ничего.
— Эй! — крикнул Иванов 1-й.
Я не отвечал и не понимал.
— Вот она, причина! — торжественно сказал Иванов 1-й и вынул револьвер. — Вот где хранится вся эта гадость.
Он выстрелил в меня пять раз. Я остался недвижим.
— Что это, что это?!! — прибежала вдруг уборщица и ахнула. — Убили… Убили, гады! Милиция!
— Спокойно, бабуся, — сказал Иванов 1-й, нацелив на нее револьвер.
Бабушка рухнула в обморок, и откуда-то вдруг появился огромный, как каланча, милиционер с красными руками. От него сильно пахло вином.