— Погодь, — сказал он, еле ворочая языком. — Пойдем пройдемся, я все объясню.
Ивановы посовещались, потрогали свои боеприпасы и пошли за милиционером. Милиционер шел, как будто бы не обращая на них внимания, толкнул дверь с табличкой “Милиция” и вошел. Ивановы вошли за ним.
— Ну? — вдруг обернулся к ним милиционер, потом каким-то свойским приемом сильно ударил Иванова 1-го в морду и обезоружил всех троих. Иванов бешено рванулся в дверь, но она оказалась закрытой. Все это произошло мгновенно. Тут же вошел откуда-то второй милиционер, толстый, как пончик, подошел к Ивановым и спросил:
— Родственники есть?
— Нет, — смущенно потупился Иванов 1-й.
Милиционер, удовлетворенный ответом, залепил ему такой нокаут, что Иванов 1-й, стукнувшись головой о стену, упал на бетонный пол. Два других Иванова хотели что-то сказать, но тоже скоро лежали со скособоченными челюстями.
— Бить будем? — спросил первый милиционер.
— А то нет, — засмеялся толстый.
— Хорошо! — обрадовался длинный и, сходив куда-то, принес свинцовый утюг. — Вот! — сказал он, вдевая утюг в сибирский валенок.
Потом он обернулся к Иванову 1-му.
— Встань, сука! Тебе говорят!! Твоя мать!!!
Иванов 1-й, напуганный, больной, встал у стенки.
И тут — ббах! Иванов 1-й потерял сознание и едва слышал, растекшись по полу, как их долго били ногами, потом, видимо устав, отнесли в какую-то камеру и закрыли на ключ.
Часа через два Ивановы как-то пришли в себя, потому что у них был зверски здоровый организм, но они еще ничего не понимали. Все тело болело удивительно.
Вдруг раскрылась дверь, и они увидели голову милиционера.
— Пойдем, — икнув, сказал он.
— Это безобразие! — закричал вдруг Иванов 1-й. — Я буду жаловаться! Вы не имеете права!
— Да брось ты, — добродушно произнес милиционер. — Пойдем лучше выпьем.
Ивановы опять пришли в эту комнату. На столе стояли четыре бутылки водки и много пустых. Кроме того, там также была селедка.
— Садитесь, — вяло проговорил милиционер. Его друг совершенно отрубился и что-то мурлыкал под нос. Ивановы, потирая бока, сели за стол, и милиционер налил им водки.
— Выпьем! — сказал милиционер и стал рассказывать о своей горестной жизни, о том, что ему надоели всякие сволочи и пьяницы, а также начальство, и что вообще ему надоело все на свете, и больше всего ему надоел он сам.
В это время в комнату вошел я в розовом фраке на цыпочках и сказал:
— Но-но, мне пить нельзя, заканчивайте это безобразие.
— Кто это? — спросил Иванов 1-й милиционера.
— Да надоел он мне тоже уже до осоловения! — раздраженно бросил милиционер.
— Но мы же убили его, — заметил Иванов 2-й.
Милиционер замахал на Ивановых руками, как на детей, и тупо сказал:
— Ну, вы — козлы…
— А что?
— Нет, вы — козлы… А он — бессмертен и вечен… Господи, дай мне тоже такую силу, не погуби, позволь воцариться в царстве моем, слиться с Тобою…
И милиционер заплакал, как крокодил.
— Вы меня все задолбали, — сказал он капризно. — Вот закрою глаза — и вас не будет. Ха-ха.
— Что он мелет? — испугался Иванов 3-й.
Ивановы обнялись между собой, как педерасты.
— Все, — сказал я. — Я пошел в комнату.
Я закрыл за ними дверь. Ну их всех к черту! Надоели уже эти Ивановы ужасно. Пускай они там себе копаются в дерьме. А мне пора спать. Завтра будет день опять. Опять что-нибудь новое и интересное. А если нет — тогда буду скучать. Но сейчас буду спать.
Я пошел в свою комнату.
— Ты вытер в ванной? — крикнула мне мама.
Я что-то буркнул в ответ и пошел. Окинув взглядом свою комнату, я понял, что здесь царит абсолютный бардак. Но настроение у меня было потрясающее. Что-то такое удивительно нервное и возбужденное. Хотелось жажды действий. Правда, с другой стороны, хотелось спать. Креме того, я был ужасно влюблен в одну гениальную девушку и ужасно страдал.
Я помню темную вечеринку, когда мы пили виски из бокалов, я помню сверкание ночных сигарет, и танцы, и музыку, и дурацкие разговоры, и смех.
Однажды мы пошли за водкой, а я был маленьким мальчиком. Один друг, с подбородком, словно высеченным из скалы, кричал дебильные песни, и это было ужасно смешно.
Мое духовное сознание в это время находилось на пути к освобождению психики от общих законов, поэтому для меня было все дивно и ново.
И девушка, которая пила водку так нежно, как маленькая девочка, была далекой мечтой, которая существует только один раз. Это был момент очарования, когда я знал, что все имеет смысл и все так хорошо, что можно расцеловать дворников и деревья, а утром брести, нащупывая у себя во рту магические похмельные следы того, что уже было.