Тут же мягкий вкус сладости и счастья поцелуем грез коснулся губ Ихтеолуса, врываясь внутрь рта негой любви; его голову словно сдавил воздушный обруч тепла и безмерной доброты, медленной и неотвратимой волной распространяющийся по всему становящемуся воздушным и невесомым телу, воспаряющему в восторге призрачного сладострастия и блаженства; неизъяснимая ясность и безразличие заполонили его мозг каким-то приторным, мятным туманом, постепенно превращающимся в совершенную незыблемость и определенность знания единственного и неповторимого места каждой вещи в иерархии мира; и он сам наконец стал этим окутавшим его облаком радости, возвращающим его в материнскую утробу всеобщего смысла любой реальности, какой бы прекрасной она ни была.
— Я… — выдохнул Ихтеолус, цепенея и преображаясь в пронзившей все его существо улыбке обретенного рая. — Я…
Теперь он знал все.
Он немедленно вскочил с постели, сверкая своими осчастливленными глазами, и встал навытяжку перед человеком в тюбетейке.
— Спасибо, Пусси, — сказал Ихтеолус. — Это было то, что нужно. Завтрак готов?
— Он ждет вас, Ваше Величие! — радостно отрапортовал человек, названный “Пусси”.
— Где Алиса? Где Бендер?
— Они ждут вас, Ваше Величие!
— Отлично, — удовлетворенно кивнул Ихтеолус. — Идите, я сам оденусь и спущусь.
— Ваше Величие!.. — восхищенно пролепетал Пусси, согнулся в подобострастном поклоне, а затем подошел ближе и впился мокрыми губами в большой палец правой руки Ихтеолуса, застыв в долгом поцелуе.
— Ну, полно, полно… — растроганно потрепал его Ихтеолус по уху. — Кстати, Пусси, я много вчера втюхал “белого рака”?
— Много, — сокрушенно ответил человек, отрываясь от пальца Ихтеолуса и оставляя на нем значительную толику преданных слюней.
— Ладно. Подготовьте указ. Пора с этим бороться, Пусси!..
— Давно пора, Ваше Величие!
Пусси вновь отошел к столику и принес оттуда большой лист бумаги и авторучку.
— Пишите. Я, Великий Виконт Полой Земли Соломон Цепрусс, повелеваю: считать отныне вещество “дилизергинметилдельтатриптогероин”, известное также под названиями — “белый рак”, “напиток забвенья”, “шутка рая”, “дрянь”, “Господень блеф”… я все назвал?
— Вы забыли еще “смехуечек судьбы” и “наебка небес”, — смиренно произнес Пусси, скрупулезно записывающий все изложенное свыше.
— Да уж, воистину “наебка небес”… — задумался о чем-то своем Ихтеолус и усмехнулся. — Так. Да: считать данное вещество вне закона, предложить сдать имеющиеся у населения запасы органам порядка в течение трех дней, после чего их уничтожить, и карать всякого за хранение и употребление вышеупомянутого “смехуечка судьбы” казнью через медленное, щадящее расчленение. Все записал?
— Все. Замечательно, Ваше Величие! Вы самый мудрейший правитель Полой Земли со времен…
— Оставим это, — махнул в его сторону кистью левой руки Ихтеолус.
— Ваше Величие!..
— Да, что еще?
— А как… противоядие?.. Ну, что я вам сейчас вколол… Я не помню его медицинского названия, но его все зовут “солнечный кайф”…
— “Солнечный кайф”… — задумчиво повторил Ихтеолус, пожевывая нижнюю губу. — Да уж, воистину “солнечный кайф”! Нет, его мы пока оставим. Мало ли что!
И он с наслаждением вспомнил свой недавний, сразивший его наповал копьем радости и любви, миг счастья.
— Да, “солнечный кайф” мы пока оставим. Для внутренних нужд.
— Слава Нашему Величию Великому Виконту Полой Земли Соломону Цепруссу! — завопил Пусси, вновь нацелившись на уже высохший от слюней большой палец правой руки Ихтеолуса.
— Отставить, — дружелюбно сказал Ихтеолус. — Ты помнишь, какой сегодня день?..
— Великий, Ваше Величие!
— Так вот, давай дуй, а я скоро спущусь. И не забудь про Алису и Бендера!
— Ура! — заорал Пусси и бросился вон из тронной спальни, держа перед собой исписанный лист бумаги, словно заветный талисман, охраняющий его здоровье и жизнь.
Через некоторое время Ихтеолус вошел в обеденную залу. На нем был серебряный камзол со шпагой и голубая мантия, вышитая золотыми звездами. Щелкнув лаковыми сапогами, он величественно посмотрел перед собой.
— Его Величие Великий Виконт Полой Земли Соломон Цепрусс! — рявкнул замерший у входа стражник.
Сидящие за столом Алиса, Бендер и Пусси поспешно вскочили, едва не сорвав белую скатерть с блюдами, и застыли в почтительных поклонах.
Ихтеолус прошествовал ко столу, встал у своего обеденного стула, похожего на трон, и милостиво произнес: