Если где-то в глубине души я надеялся на то, что вечно кислое, толстое лицо Кнотте озарится улыбкой, а сам мастер Альберт сердечно пожмёт мою руку, я был в корне неправ. Если я осмеливался льстить себя надеждой, что Кнотте ударит себя в грудь, прося меня о прощении всех несправедливостей, которые я встречал с его стороны, я был также неправ. Инквизитор выслушал мой отчёт не моргнув глазом. В тот момент, когда я дошёл до эпохального момента находки гигантского топора, мастер Альберт театрально вздохнул.
– Быстрее, Морди, быстрее, а то ты меня до смерти занудишь, парень.
Честно признаюсь, эта неожиданная реакция удивила меня так сильно, что историю я закончил торопливо, бессвязно и без актёрских пауз.
– Ну и что? Ты приказал арестовать этого ублюдка?
– Конечно, мастер. Я пришёл спросить, не захотите ли вы провести допрос?
– А ты что думал, тебе это доверю? – Злобно захохотал он. – Чтобы этот Нейбаум умер у тебя на столе?
– Нейман, – невольно поправил я его.
– Один чёрт. Подготовь всё к завтрашнему полудню, и начнём работу.
– Так точно, мастер. Должен ли я уведомить маркграфиню?
Он сорвался с дивана, вновь удивляя меня своей резвостью, и больно схватил меня за ухо. Дёрнул, и я с трудом сдержал стон.
– Послушай, Морди, – зашипел он. – Ты себе маркграфиней голову не забивай. Держи рот на замке, что и когда мы будем делать.
Я понял, что Кнотте хочет пригласить маркграфиню в тот момент, когда подсудимый будет уже обработан, и когда мы сможем предъявить его дающим ясные, логичные показания, а не путающимся в объяснениях, врущим, корчащимся и теряющим сознание от боли.
– Как прикажете, мастер Альберт, – ответил я.
– Именно это я приказываю. – Он повернулся ко мне спиной, и я видел, что он не собирается больше тратить на меня ни минуты своего времени.
Все подземелья в мире, или, по крайней мере, все подземелья, которые я имел возможность посетить, имеют несколько общих особенностей. А именно: в них холодно, сыро, темно и воняет. Я никогда не привыкну к подобным условиям. К судорожно колеблющемуся свету свечей, которые больше раздражают зрение, чем освещают интерьер, к каплям, стекающим по грязным стенам, к мокрым неровным полам. Мы, допросчики, обычно сидим на кое-как сбитых лавках или стульях, перед нами расшатанные столы, а на их столешницах стоят немилосердно коптящие свечи. Свет дёргается, дым выедает глаза, везде чувствуется запах крови, гноя и рвоты... Разве так должны выглядеть достойные условия работы? Разве столь серьёзная вещь, как допрос обвиняемого не может производиться хотя бы с минимальной заботой о комфорте? Простой стол, яркий свет, сухие стены и пол, разве это так много? Ну, может, ещё какие-нибудь благовония, чтобы не раздражать зловонием наших ноздрей. Я уверен, что и допрашиваемому было бы лучше в таких условиях.
Всё это пришло мне на ум, ибо подземелья, расположенные под городской ратушей, не отклонялись от этого достойного сожаления правила. А палач? Разве палач не может быть аккуратно одетым, вымытым и побритым человеком? Или каждый палач должен был выглядеть как тот, что стоял передо мной: здоровяк с кудлатой бородой и всклокоченными волосами, одетый в заляпанный кожаный фартук? Я вздохнул, но ответил на его поклон вежливым кивком головы.
– Я слышал, что буду вам нужен, мастер инквизитор? – Прохрипел он.
Ну, «нужен», возможно, не было правильным словом. Если бы возникла такая необходимость, пытки мог бы провести мастер Кнотте, да и меня учили кое-чему. Но мы, инквизиторы, избегали лично пытать людей, если только существовала возможность препоручить это кому-то другому, профессионально подготовленному к этому делу. Мы предпочитали выступать в качестве друзей обвиняемых и доверителей их самых тайных секретов, а сочетание дружелюбных слов с прижиганием гениталий или раздиранием тела клещами не всегда представляет собой достойную пару.
– Да, это так, – ответил я. – Подготовьте стол и инструменты, чтобы мы могли начать допрос после полудня.
– У вас есть какие-нибудь особые пожелания?
Я покачал головой.
– Не думаю, что будут необходимы особые приготовления. Надеюсь, что будет достаточно показать ему инструменты и объяснить их действие.
На самом деле я считал, что человек вроде Неймана сломается на первом же допросе, как максимум ему раздавят пальцы или прижгут подошвы ног. В случае пытаемых еретиков, кацеров или колдунов дело было не только о том, чтобы они признали свою вину, но и в том, чтобы посредством боли приблизить их к признанию всех своих грехов и искреннему покаянию за эти грехи.