Ему удалось пошевелить рукой настолько, чтобы схватить меня за пальцы.
– Спасибо вам, спасибо, – также прошептал он.
– Томас, друг мой, ты должен нам рассказать о Елизавете, Екатерине и Агате. Ты знаешь, о каких девушках я говорю, правда?
– Знаю, мастер, но клянусь, что я не...
– Томас! – Я повысил голос. – Ты должен только отвечать на вопросы. Ты знал этих девушек?
– Я знал только Лизку! Чтоб мне сдохнуть, чтоб меня холера взяла, чтоб я... – Он с трудом проглотил слюну, будто она превратилась во рту в большой липкий шар.
– Не клянись, Томас, – сказал я твёрдо, тоном решительного порицания. – В твоей ситуации тебе ничто не поможет лучше, чем искренняя исповедь. Помни об этом.
– Помню, помню, но чтоб меня... Значит так, вы знаете, того, я их не знаю, не знал. Только Лизку...
– Остановимся пока на Лизке, – согласился я. – На красивой, бедной и честной Елизавете Хольц. Ты рисовал её портрет, не так ли?
– Начал, но потом эта моя, вы сами знаете...
– Ты вступал в прелюбодеяние с этой милой, невинной девушкой? Ты нечестиво и кощунственно использовал её, чтобы насытить свою греховную похоть? – Я наклонился над ним. – Отвечай, Томас!
– Да. – Слезы снова полились по его грязному избитому лицу. – Больше ничего, клянусь. С Лизкой я встречался несколько раз, но я бы никогда, вы же знаете, я даже...
Я ударил Неймана по лицу. Не слишком сильно, не для того, чтобы причинить ему боль, а чтобы остановить его словоизвержение и чтобы он понял, что должен только отвечать на вопросы. Лаконично.
– Не бейте меня, пожалуйста... – Он посмотрел на меня большими печальными глазами испуганного пса.
– В твоём жилище найден огромный топор, а в твоём тайнике золотой медальон с буквами Е.Х., окровавленное женское белье и окровавленные волосы. Этот медальон принадлежал Елизавете Хольц?
– Не знаю, господин, клянусь вам сердцем моей матушки и ещё не родившимися детьми. Этот топор у меня уже много лет, даже не помню уже, откуда он взялся. Я как-то хотел его продать, но купец сказал, что...
На этот раз я ударил его сильнее. Так сильно, что он заскулил от боли.
– Ты должен меня слушать, Томас, – сказал я очень чётко. – Ты должен слушаться моих распоряжений. Отвечай только на вопросы, а если нет... – я понизил голос до шёпота, – мне придётся отдать тебя в руки этих людей.
– Что вы хотите залить ему в горло, господин, кипящее масло или кипяток? – Как по команде спросил палач. – А то я не знаю, что подготовить...
Нейман заскулил ещё громче, чем после удара. Как видно, страх был хуже боли. Ему удалось схватить мою руку кончиками пальцев.
– Не оставляйте меня, ради Бога, умоляю вас!
– Пока ещё я с тобой останусь, – пообещал я.
– Готовь масло, – приказал палачу Кнотте. – А то, как видно, придётся мне им заняться.
Я наклонился к уху Неймана.
– У нас ещё есть немного времени, – прошептал я поспешно. – Только, во имя меча Господня, дай мне шанс, чтобы я мог тебе помочь. Не доводи меня до отчаяния, Томас! - Я выпрямился. – Как ты объяснишь присутствие тех предметов, которые обнаружили на твоём складе?
– Это не мой склад! – Закричал он. – Я никогда там раньше не был. Какой-то мальчишка дал мне...
Я вздохнул и повернулся к художнику спиной.
– Я вижу, что ничего не могу поделать с твоим упрямством, Томас, – сказал я с сожалением. – Мастер Кнотте, позвольте, я уже умываю руки...
– Не-ет! – Завыл Нейман. – Останьтесь!
Я приостановился, пока не поворачивая головы.
– Медальон, – напомнил я.
– Медальон Лизка могла потерять, пока мы забавлялись...
– Отнял честь у невинной девушки и называешь это забавой? – Загремел из темноты Кнотте. – А потом позабавился с ней при помощи топора! Разве не так было, ублюдок?
– Не так, не так! – Он с отчаянием смотрел на меня, будто я был его защитником. – Вы знаете, правда? Вы знаете!
– Не знаю, Томас, – возразил я. – Но очень хочу узнать.
– Я ничего не сделал, ничего плохого, правда.
– А женские волосы? А окровавленное бельё? Женские ботинки? Откуда они взялись в твоём тайнике?
– Говорю вам, я никогда прежде в глаза его не видел...
Я дал знак палачу.
– ...а мальчишка какой-то, говорит, якобы, дама ждёт, потому что...
Палач поднёс горящую свечу к стопе Неймана, и последние слова художника превратились в вой. Всё его тело скрючивалось и выпрямлялось, но лишь настолько, насколько позволяли оковы. Он не мог двигать ногами, только поворачивать лодыжки и отчаянно сжимать пальцы, что, однако, ничем не мешало палачу.