– А кто за всё это заплатит? – Услышал я от одного из купцов после того как рассказал свой план.
– Счета можете отправить госпоже маркграфине... – ответил я. Я не заметил, чтобы это заявление было встречено горожанами с энтузиазмом. Как видно, госпожа фон Зауэр не относилась к людям, щедро разбрасывающимся деньгами. А ведь я не требовал ничего ни особенно дорогого, ни сложного. Я приказал взять напрокат удобные кресла и приличный стол, постелить на пол сено, а потом накрыть его ковром и разбросать вокруг немного цветочных лепестков. Кроме того, я затребовал два больших фонаря, восточные благовония и несколько бутылок хорошего вина, а к ним кое-какие закуски, вроде фруктов в меду или марципановых пряников.
– ...Но вы также можете признать, что это незначительное и совершенно не достойное внимания проявление вашей заботы о маркграфине, – закончил я. – Она ведь не жалела сил и средств, чтобы выследить Мясника, не правда ли?
– Уж на это выслеживание она с нас получила, не бойтесь! – Горько усмехнулся один из горожан.
Ох и ушлая эта госпожа фон Зауэр. Возложила на город следственные расходы, в том числе и гонорар для Кнотте. И я мог бы поспорить, что в городской совет она представила значительно завышенные счета. Вы только подумайте, она могла заработать на чём угодно. Даже на том, что кто-то убивал её подданных.
– Разве не лучше тогда смягчить её сердце, чтобы в будущем она относилась к вам благосклоннее? Впрочем, о какой сумме мы говорим?! Или знатнейшие горожане Лахштейна не в состоянии выделить несколько грошиков?
Один из купцов махнул рукой.
– Вы правы, инквизитор. Сумма не достойна того, чтобы о ней спорить. Однако нужно понимать, что если ощипывать куру до голой шкуры, то она закудахчет уже тогда, когда захотят вырвать и одно пёрышко.
Ни он, ни его спутники, правда, не выглядели ощипанными до голой шкуры, да и с виду походили не на домашних птиц, а, скорее, на быков, но я, однако, состроил соответствующую случаю участливую мину.
– Так я могу на вас рассчитывать, господа? К вечеру всё будет готово?
Они покивали головами. Явно без восторга, но их восторг или его отсутствие не интересовали меня ни в малейшей степени. Важно было то, что они согласились сыграть свои маленькие роли в срежессированном мною спектакле. И этот спектакль обещал быть по крайней мере столь же восхитительным, как и талант того, кто его подготовил.
– Да я вижу, инквизиторы неплохо устроились. – Маркграфиня была явно удивлена, увидев столь изменившееся подземелье, но на её лице отразилось также и глубокое недовольство.
– Мы, достойная госпожа, проводим допросы в сырости, холоде и темноте, – быстро объяснил я, придавая голосу печальный тон, – страдая почти наравне с допрашиваемыми. А то, что вы видите здесь, мастер Кнотте приказал подготовить в заботе о вашем, госпожа, удобстве.
– Интересно, сколько это будет мне стоить? – Елизавета фон Зауэр нахмурилась.
– Все это дар от горожан, которые сожалеют о том, что не смогли дать больше, поскольку быстрый ход следствия ошеломил их, и у них не было времени на тщательную подготовку.
– От горожан? Дар? Вот это да! Я вижу, мастер Кнотте обладает великим даром убеждения, – она, правда, говорила «мастер Кнотте», но смотрела при этом прямо на меня.
– Мне не потребовался дар убеждения. Они сами навязали помощь, от всего сердца желая порадовать свою госпожу, – быстро пояснил сам Кнотте.
– О, конечно, – улыбнулась маркграфиня. – Ну хорошо, давайте начинать.
Услышав эти слова, я дал знак, и тогда из-за перегородки вышел городской палач. Он был одет в чистенький красный фартук, накрахмаленный так, что почти напоминал доспехи. Мне не удалось ни просьбами, ни угрозами заставить мастера малодоброго сбрить бороду и постричь волосы, но цирюльник хотя бы как-то расчесал ему эти вихрастые лохмы, и я бы, возможно, преувеличил, говоря, что палач выглядел аккуратно, но, по крайней мере, он стал напоминать человека.
– Милостивая госпожа, – перепуганно пробурчал он и поклонился почти до земли.
Госпожа фон Зауэр даже не удостоила его вниманием. Она удобно уселась в кресло и приняла бокал вина из рук Кнотте.
– И где ваш мясник? – Заговорила она.
Помощник палача ввёл Неймана, но на этот раз не разложил его на скамье, а усадил на деревянном стуле у стены.
– Та-ак... – Маркграфиня окинула художника внимательным взглядом. – Это по вашим словам и есть Мясник?
– Без малейших сомнений, госпожа, – ответил я, понуждаемый строгим взглядом Кнотте. – Он исповедался во всех грехах с величайшей точностью.