– Посмотрим... Посмотрим...
Следующие несколько молитв я искренне благодарил себя, что так хорошо подготовил Неймана. Пару раз, правда, он заикался, пару раз отговаривался беспамятством от убийственной ярости, но, в сущности, точно описал и девушек, и преступления, и своё логово. К счастью, он был по-настоящему напуган (так действовало на него присутствие мастера Альберта), что добавляло его признаниям убедительности. Как я ему и велел, он не хвалился своими преступлениями, а скорбел по поводу неистовой жажды, которая его на них толкала.
– Оставьте меня с ним одну – приказала маркграфиня, когда закончила допрос Неймана.
То есть произошло то, чего я ожидал.
– Госпожа, вы полагаете, что... – начал мастер Кнотте.
– Вы думаете, что он порвёт верёвки, добежит до топора и порубит меня на куски? – Усмехнулась госпожа фон Зауэр. – Идите, идите... – она махнула рукой. Мы вышли из подземелья, я был немного не уверен, что Нейман окажется достаточно умён, чтобы сдержать наше соглашение, а Кнотте заметно волновался. Только палачу и его помощнику было всё равно. Прошло ещё несколько молитв, прежде чем маркграфиня вышла к нам. Её лицо было непроницаемо.
– Он во всём сознался, – сказала она наконец. – Но меня не убедил. – Она поджала губы. – Отправьте его на пытку, – приказала она.
Кнотте глубоко втянул воздух в лёгкие, после чего посмотрел на маркграфиню серьёзным взглядом.
– Достойная госпожа, я знаком с процедурой применения пыток к людям, отрицающим преступный поступок, но я не знаю процедуры, предписывающей пытать тех, кто признаёт свою вину и искренне рассказывает обо всех деталях преступления.
Елизавета фон Зауэр зашипела. Как видно, она не привыкла к тому, чтобы перечили её словам. Она немного поразмыслила, а потом покачала головой.
– Верить не хочу, что кто-то подобный убивал моих девочек. Такая крыса, такая жалкая, грязная, вонючая крыса! – Последние слова она почти прокричала, и её лицо покрылась кирпичным румянцем.
Она даже не заметила, как схватила меня за запястье. К сожалению, я это почувствовал, так как её длинные ногти глубоко вонзились в моё тело. В какой-то момент она заметила, что делает, и обернулась в мою сторону с лицом, искажённым гневом. Мне стало интересно, ударит ли она меня или только обругает, но она вдруг отпустила мою руку и похлопала меня по щеке самыми кончиками пальцев. Её губы по-прежнему были сжаты в узкую линию, но глаза немного подобрели.
– А ты что об этом думаешь, Мордимер? – Спросила она, внимательно меня разглядывая.
– Пытать человека, признающего свою вину, чтобы заставить его заявить о своей невиновности, это воистину необычное поведение, – сказал я осторожно. – Интересно, однако, что мы будем делать потом. Пытать его, чтобы он снова признался?
Мастер Альберт громко рассмеялся.
– Вот уж точно, да, да...
Маркграфиня фон Зауэр не разделила его веселья. Однако я думаю, что до неё дошла вся абсурдность ситуации.
– Значит, это он... – пробормотала она. – Точно он?
– Ручаюсь всей моей инквизиторской честью и опытом, что я нашёл преступника, – сказал торжественным тоном Кнотте и для усиления эффекта ударил себя в грудь правой ладонью.
Инквизиторская честь Кнотте! Ха! Смешно. Если бы на одну чашу весов положить эту его предполагаемую инквизиторскую честь, а на вторую пушинку с голубиного пера, то эта честь взлетела бы высоко в небо, словно Икар на новеньких крыльях. Но на этом расследование завершилось, и маркграфиня, не сказав нам больше ни слова, покинула подземелья ратуши.
В Лахштейне начался дождь. Наконец-то. После жарких недель, которые высосали жизненные силы из людей, животных и растений, в конце концов пришли грозы. И ливни, настолько обильные, что высохшие улицы города превратились сначала в быстрые потоки, а потом в вязкие болота. Но никому это не мешало. Я видел десятки детей, и даже взрослых, которые с глупым восхищением на лицах сидели в этом болоте или бросались друг в друга комками грязи, как в зимнее время люди бросаются снежками. Уже вечером того же дня, когда из сине-стальных облаков хлынули первые струи дождя, на рынке в Лахштейне начался радостный праздник, а люди стояли в потоках воды, подставляя лица ударам ливня. Ну и кроме того пролилось целое море вина и пива, и радости не омрачил даже тот факт, что от удара молнии сгорели два дома и погибли трое горожан. и это было сочтено невысокой ценой за то облегчение, которое принесли грозы.
Под утро я возвращался в корчму, напившийся, словно слепень, и полностью счастливый, когда увидел, как из одного из элегантных домов выходит Легхорн в окружении нескольких дворян и женщин, нравы которых, очевидно, были легче, чем их наряды. А учитывая, что они были почти голые... Судя по диким крикам, взрывам гомерического хохота и шатающейся походке, вся компания перед этим немало выпила. Легхорн уронил полураздетую девушку, которую нёс на плече, отошёл на несколько шагов, и его вырвало посреди улицы столь обильно, что он напоминал в этот момент установленную в фонтане горгулью. Только доверенный маркграфини извергался красным потоком, избавляясь от явно избыточного вина.