Я думал обо всём этом потому, что Нейман должен был быть именно изломан колесом, и сразу после приговора суда маркграфиня фон Зауэр послала нарочного, чтобы он привёз малодоброго мастера Юстаса из Кёльна, известного своим опытом и чрезвычайно серьёзным подходом к выполнению своих обязанностей. Госпожа фон Зауэр попросту посчитала, что местный палач не подходит для столь сложной операции как казнь вызывающего ужас и ненависть Мясника. Ведь в этом случае была неприемлема какая-либо ошибка или какое-либо упущение. Чернь, которая, несомненно, в огромном количестве соберётся на рынке, должна была получить развлечение не только долгое, но и искусное, а такого мастерства, видимо, не гарантировал городской мастер. Я догадывался, что этот человек не в восторге от подобного решения, а наоборот, оскорблён в своей гордости и профессиональном достоинстве. Ведь он, по всей вероятности, полагал, что годами усердной службы на благо города он заслужил, чтобы к нему относились серьёзно и пользовались его услугами не только в каких-то банальных случаях повешения или клеймения.
Я поспрашивал, где мне найти палача, и без удивления узнал, что он заливает своё горе в таверне на окраине. Я решил его навестить и немного поговорить с ним, чтобы понять, может ли этот глубоко оскорблённый в своей профессиональной гордости человек помочь мне в реализации моих планов.
Палач сидел за столом у стены. Вокруг было полно людей, но другие завсегдатаи толпились за столами и лавками, и никто не сел рядом с палачом. Ну что ж, такова уж эта профессия. Нужная, даже необходимая, но при этом овеянная смесью страха, признания и необъятного презрения. Каждый из этих горожан, теснящихся за кружкой пива или стаканом вина, считал себя лучше, чем палач, хоть бы он был побирушкой, содомитом или растлителем детей. И никто в здравом уме не сядет на одну скамью рядом с ним. Конечно, данное правило не касалось инквизиторов. Мы не должны забивать себе голову суевериями, ибо во многом мы сами определяем правила, по которым хотим жить. Поэтому я купил у трактирщика большой кувшин пива и подсел к столу, за которым сидел палач.
Мужчина склонился над столешницей, но, должно быть, заметил движение краем глаза, потому что удивлённо поднял голову. Но успокоился, когда меня узнал.
– Здравствуйте, господин инквизитор, – сказал он. – Не стыдно вам... так... со мной...
– Вы, наверное, не часто имели дело с инквизиторами? – Я улыбнулся и разлил пиво по кружкам.
– Да как-то не было оказии.
Он поднял кружку и опорожнил её одним махом, так, что я не успел бы даже досчитать до пяти между тем, как он приложил сосуд к губам, и тем, как с громким стуком его поставил.
– Моча, – сказал он. – Как есть моча.
Потом, наверное, он понял, что не стоит так говорить о полученном в подарок напитке, поскольку он поднял на меня взгляд.
– Тем не менее, душевно вам благодарен, – сказал он с изысканной вежливостью, которая совершенно не подходила к его грубому лицу, окаймлённому дико взлохмаченной бородой.
Я попробовал пиво, и оно действительно оказалось водянистым.
– Раньше всё было лучше, – вздохнул я. – Раньше хотя бы никто не посмел бы обойтись подобным образом с таким профессионалом как вы. Мир катится ко всем чертям, скажу я вам, мастер.
Он потёр глаза кулаком, и я подумал, что он, должно быть, гораздо пьянее, чем выглядит.
– Столько лет тяжкой службы, столько лет... И так со мной поступили.
– Ещё много лет будут говорить об этой казни. И все эти годы люди будут вспоминать имя мастера Юстаса из Кёльна, – заметил я.
– А то я не знаю? – Он поднял на меня сердитый взгляд. – А вы что? Издеваться сюда пришли? Потому что, если так... – Он сжал свои большие ладони в кулаки.
– Помочь, мастер. Я пришёл вам помочь, – быстро ответил я, ибо для полного счастья мне не только хватало публичной драки с городским палачом.
– Помочь... – повторил он, как будто не до конца понимал это слово, а потом расслабился. – И как же вы мне хотите помочь? Устроите так, чтобы я казнил Мясника?
– Этого я не могу. – Я покачал головой. – Так решила госпожа маркграфиня, и никто не способен заставить её отступить от своего решения.
– Ну да, маркграфиня, – он произнёс это слово так, будто оно было крайне неприличным, после чего сплюнул под скамью и снова повесил голову. – А я такую удобную машинку для неё изобрёл, – пожаловался он. – Такую, специальную, для отсечения головы. Замечательную.