Мы возвратились в Кобленц, и в течение нескольких следующих недель я не встречал мастера Кнотте. Я только знал, что он оставил обо мне хвалебный отзыв, что означало, что я не буду иметь никаких проблем с получением повышения, и, тем самым, с началом жизни настоящего инквизитора.
Жизни, которая, как я мечтал и как ожидал, будет полна горячей борьбы за светлое будущее народа божьего. Но мастера Альберта я встретил ещё до официальных торжеств, впрочем, не случайно, ибо он нашёл меня в библиотеке Академии, где я продирался через исключительно сложный трактат, касающийся защиты от демонов. Кнотте был официально одет, в чёрный плащ со сломанным серебряным крестом, но это не мешало ему сжимать в руке толстую жареную колбаску, жир с которой уже успел испачкать ему вышитые манжеты рубашки.
– Мастер Кнотте! – Вскочил я из-за стола.
– Сколько лет, сколько зим, Мордимер, – сказал он и дружелюбно улыбнулся. – Не помешаю?
– Вовсе нет!
– Я подумал, что ты, возможно, захочешь услышать последние новости из Лахштейна. – Он уселся с тяжёлым вздохом и немного поёрзал, чтобы на узком стуле найти подходящее место для огромной задницы.
Моё сердце забилось сильнее.
– С удовольствием, мастер, – ответил я спокойно.
– А любопытные там начались дела, когда мы уехали. Действительно любопытные.
– Я весь внимание, мастер.
– Через две недели после нашего отъезда в город приехал мастер малодобрый Юстас из Кёльна, и тогда произошла настоящая трагедия...
Я мысленно улыбнулся. Я был уверен, что Курт выполнил свою задачу, и мастер Юстас даром прокатился.
– Так вот, на второй день пребывания в городе знаменитый палач из Кёльна умер...
– Что?!
– Его поразил потрясающий по своей силе приступ удушья, и он умер быстрее, чем кто-либо успел хотя бы подумать о помощи.
– Иисус Наисуровейший! – Прошептал я.
Так вот чем закончилась моя интрига! Палачу пришла в голову идея использовать яд иным способом, чем тот, который я ему предлагал. Как я мог не предвидеть, что этот отчаянный человек не будет лишь покорным исполнителем приказов, а захочет испечь своё собственное жаркое на огне, который я развёл.
– Да, да, да. Насколько же хрупка человеческая жизнь... – Кнотте на миг задумался. – Однако, как ты можешь догадаться, казнь уже нельзя было отменить, – продолжал он, – потому что маркграфиня боялась не только опозориться перед приглашёнными гостями, но и вспышки беспорядков среди толпы.
– И проведение казни было поручено городскому палачу? – Догадался я.
– Именно. И поначалу всё шло довольно хорошо. Он возил Неймана по городу, жёг огнём и рвал его тело на куски, оглашая все преступления, какие он совершил.
Меня передёрнуло. Художник был невиновен, и как я, так и Кнотте были ответственны за его несправедливое наказание. Бог свидетель, что я хотел его предотвратить, оказав этому несчастному хотя бы милость быстрой смерти.
– Поначалу, мастер?
– Ну да. Потому что, когда дело дошло до ломания колесом, а как ты знаешь, этот вид пытки требует как силы, так и железной воли и опыта, городской палач допустил ошибку...
– Ошибку, – бездумно повторил я.
– Да-а, – проворчал Кнотте. Я не поднимал головы, однако, чувствовал, что он внимательно меня рассматривает. – Обычную человеческую ошибку. Или он неправильно рассчитал удар, или у него соскользнули пальцы, или не хватило силы, чтобы удержать колесо... Этого мы уже не узнаем. Главное, что колесо выпало у него из рук и рухнуло в толпу. Серьёзно покалечило солдата, стоящего у подножия эшафота, и раздробило череп одному из горожан и ноги его жене.
– Печально, – только и сказал я.
– Но и это ещё не всё. – Мастер Альберт доел колбасу, прожевал её и громко рыгнул.
– Как это: не всё?
– Люди бросились, чтобы схватить неловкого палача, а солдаты маркграфини пытались не пустить их на помост. В результате драки погибли ещё двое горожан. Потом в городе начались беспорядки, которые удалось подавить только на рассвете. Однако, как я слышал, было много жертв. Сгорело несколько магазинов, несколько горожанок лишилось добродетели, а нескольких самых отъявленных бунтовщиков схватили и повесили на следующий день.
– А Курт?
– Курт?
– Городской палач. Его звали Курт, – пояснил я тихо.
– Ну что ж, Курт. Да-а, Курт, ты смотри, а я и не знал, как его зовут... В любом случае, его смерть немного успокоила страсти. Ему переломали руки и ноги на колесе, потом выставили у городских ворот, где он и умер после двух дней мучений.