Она прижалась ко мне еще тесней, словно боясь, что я разомкну объятия. Кожа девушки пахла водой, текущей с гор, и ветром, что носился над ковыльной степью.
– Не так. Твои наставники лгали, Фэй; жизнь – не служение, а праздник, и радость в ней частая гостья. Просто бывают радости большие и малые. Такие, как жемчуг, и такие, как скромное колечко из перламутра.
Слезы ее высохли, дыхание сделалось жарким. Щекоча губами мое ухо, она прошептала:
Я твоя большая радость? Да, Арсен?
В голосе Фэй было столько надежды, такое желание найти тот самый драгоценный жемчуг, что я невольно вздрогнул. Я одинок, но в этом мире одиночество не исключение, а правило; лишенные связующей телепатической сети, мои земные соплеменники не в силах разделить ни горя, ни тоски, ни радости друг друга. Этот грех отчасти искупается любовью, но и она – редкостный дар, который скудные сердцем и разумом путают с похотью, физиологией или инстинктом продления рода. Любовь совсем иное чувство, синтез красоты и веры, ума и искренности, самоотверженности и отваги, а это даровано не всем. Одним – одно, другим – другое, и вечно чего-то не хватает...
Ольга, моя радость, моя боль... Был ум, была красота, и были самоотверженность и искренность... Чего же не хватило? Смелости и веры?..
Хватит ли у этой девочки?
Я поцеловал ее. Губы Фэй, сухие и горячие, обжигали. Я видел ее лицо в наступающих сумерках – повзрослевшее, полное жажды понять и разделить. Ее аура обволакивала меня любовью, теплом и желанием.
Но нет, еще не сейчас, не сейчас...
– Скажи, о чем вы спорили с Макбрайтом? Был приказ не лезть в вуаль, но ты его нарушила. Как он тебя уговорил?
Она виновато моргнула.
– Хитрый, словно змей... Сказал, что мы прошли через вуаль у Лашта и ничего плохого не случилось... сказал, что ты напрасно осторожничаешь... сказал, что мы еще пересечем вуаль, пересечем не раз, если не сегодня, так завтра... – Фэй стиснула руки, и я почувствовал, как тело ее напряглось. – Когда-нибудь придется пересечь, – пробормотала она, – и ты это сделаешь первым, меня не пустишь... Тем более что ты не слеп. Зачем тебе мои глаза?
«Ловко!.. – подумал я. – Не вышло с Сиадом, так сыграл на чувствах девушки, чтобы отправить ее в вуаль! Но с какой целью?»
Ответ был прост: Макбрайту хотелось собрать побольше информации. Тем или иным путем, правдой или неправдой, даже рискуя жизнью Фэй, нашего проводника в этой гибельной пустыне. Как ни удивительно, меня он считал большей ценностью – чем-то наподобие компьютера, который все запоминает, раскладывает по полочкам и может сделать выводы из собранных фактов. Мне казалось – нет, я был уверен! – что нежелание делиться с ним моими гипотезами и наблюдениями раздражает Мак-брайта; он, несомненно, привык, что всякий смертный, удостоенный беседы, будет горд подобной честью.
Такова психология миллиардеров, королей, народных избранников и прочих власть имущих, одна из их божественных прерогатив... Но они, как правило, лишнего не болтают, не выдают секретов фирмы и, контактируя со смертными, излучают харизматическую силу и уверенность, чего о Макбрайте не скажешь. Странная личность и странные комплексы...
Стемнело. Небо придвинулось к нашему убежищу, накрыв его темным сукном, кое-где истертым до дыр, – и, приглядевшись, я понял, что вижу силуэты созвездий. Свет встававшей на востоке луны казался более ярким, чем вчера, и, значит, с флером действительно что-то происходило: он таял, редел, расплывался. Вуаль подрагивала в отдалении, словно колеблемая ветром кисея, мертвые речные воды бились о берег, долгий протяжный вопль донесся с равнины за лабиринтом скал.
– Что-то живое, – промолвил я. – Чувствуешь? Фэй кивнула. Ее дыхание грело мой висок.
– Арсен?
– Да, милая?
– Я хочу сказать... Я...
Она замерла в нерешительности, сжалась, будто испуганный зверек. Выбор, схватка между любовью и долгом, мелькнуло в моей голове. Но что она должна Великому Китаю? Не больше, чем я – России или любой другой стране в этом нелепейшем из миров. Долг за право родиться на определенной территории, впитать идеи, что выгодны властям, и получить толику знаний? Нонсенс! Бессмыслица в сравнении с реальными долгами – перед любимым человеком, своим потомством, будущим и всей планетой, наконец.
Судорожный вздох. Мне не хотелось выпытывать ее тайну, но дело могло закончиться слезами.
– Тебе что-то поручили? Следить за мной? За Мак-брайтом и Дагабом?
– Следить, да... И еще... Еще, если узнаю что-то важное, уйти. Бросить вас в Анклаве.
– А если не узнаешь?
– Тоже бросить и уйти. Я должна вернуться одна. Так велели.
Кто велел, выспрашивать не стоило – ясно, что не Жиль Монро, координатор. «Вот тебе и сбалансированный состав участников экспедиции! – подумал я. – Каждый подводит свой баланс, и если с Фэй мы разобрались, то остальная бухгалтерия темна, словно доходы мафиози».
Фэй всхлипнула – переживала совершенное предательство. Любовь и государственные интересы... «Да здравствует любовь!» – подумал я и отыскал ее губы.
Спустя минуту, задыхаясь, плача и смеясь, она спросила:
– Ты не сердишься? В самом деле, не сердишься?
– Нет, моя фея.
– И я тебе нравлюсь? Нравлюсь такой, как сейчас? Правда?
Был лишь один способ доказать ей, что я не притворяюсь и не лгу.
Моя рука потянулась к застежке комбинезона.
ГЛАВА 10
СОХРАНЕННОЕ В ПАМЯТИ
Не бойся предателей и убийц, сказал мудрец, бойся равнодушных, ибо с их молчаливого согласия в мире свершаются предательство и убийство.
Конечно, он был не прав. Равнодушие – смерть разума, гибель ноосферы, но, если она еще цела, это означает, что на Земле нет равнодушных людей; каждый преследует те или иные цели, каждый обуреваем чувствами, возвышенными или низкими, каждый кого-то благословляет или проклинает, любит или ненавидит, а если и притворяется равнодушным, то исключительно из страха. Страх, не равнодушие, плодит насильников, убийц, предателей; страх, что не успеешь урвать кусок, страх, что тебя опередят другие, страх перед властью, начальниками, богатыми, бедными, умными, глупыми и просто непохожими на тебя, боязнь унижения, недугов, пыток, смерти. Разумеется, страх перед собственной неполноценностью, который побуждает к глумлению над красотой, над существами беззащитными, как репликанты в раю элоев на тверской дороге или как в прошлом над рабами. Мне могут возразить, что страх функционален и полезен, ибо хранит популяцию от вымирания; в древности люди страшились холода, голода, безвластия и беззакония и потому сумели выжить. Но это наивный подход к проблеме, так как неясно, о людях ли речь или всего лишь о сырье, которое преобразуется в людей в далеком будущем. Прежде чем толковать о пользе страха, надо задаться основным вопросом: что есть человек? Задаться им, отбросив земной антропоцентризм и ссылки на разумность двуногого бесперого: насильник, терзающий детей, бесспорно, разумен и двуног, но человек ли он?