Может быть, ты вспомнишь и меня, твоего недостойного собеседника...
Я киваю, а он продолжает говорить, снимая с моего сердца груз печали. Голос его негромок; он уже не смотрит на меня, а будто размышляет вслух, глядя на темную воду в бассейне:
– По-разному уходят люди. Одни – в покое и мире, другие – в тревоге за близких, оставшихся беззащитными, третьи – в отчаянии и страхе, но это простительно: не всякая душа желает покинуть тело и покориться неизбежному. Уходят без боли или в страданиях, рвут жизненную нить одним ударом или пилят тупым лезвием, мучаясь сами и мучая других... Но и в этом нет греха; жизнь – великое сокровище, и только владеющий им решает, когда пришла пора расстаться. Плохо, когда уходят с ненавистью. Там, на западе, – он вытянул руку к афганской границе, – рвутся жизни тысяч людей, и там бушует ненависть. Она надвигается, как туча, темная туча, что затмевает свет моей обители. И так – год за годом... – Аме Пал покачал головой и повернулся ко мне: – Скажи, та женщина, которую ты вспоминаешь, ушла без ненависти?
– Да. В страхе, тревоге, отчаянии, но без ненависти.
– Значит, она возродится человеком, и, если написано в свитке судьбы, ты ее встретишь. – Он сделал ритуальный жест. – Я буду молиться, чтоб это свершилось. А ты, Хранитель, будь внимателен: узнай ее, не пропусти...
Лицо Ольги всплыло передо мной, шевельнулись в улыбке губы, сверкнула полоска зубов, и я внезапно понял, что прощен. Прощен не за то, что случилось, а за свое бессмертие, могущество и знание – за все, что охраняло меня, отгораживало от земной реальности, с которой Ольга была слита, как водяная капля с океаном.
– Не пропущу! – выдохнул я. Потом спросил: – Ты говоришь, что люди уходят по-разному, в тоске и в мире, в покое или в страхе... Как уйдешь ты?
Глаза Аме Пала весело блеснули.
– Об этом мы узнаем, когда мой свиток развернется до конца! Я узнаю и ты! Непременно!
– Как?
– Что-нибудь придумаю. Там, – он поднял к небу лицо, – скитаются души праведников, целые сонмы душ, а еще – боги, асуры, будды... Вдруг найдется такой, который передаст тебе привет? Я попрошу.
– Зачем просить? Ты сам праведник, – сказал я, и мы заговорили на другие темы. Потом он ударил в гонг, велел мальчишке-послушнику нести ужин, молоко, творог и кашу из проса. Я ел, и впервые за эту неделю пища не горчила на моих губах.
ГЛАВА 13
БАКТРИЙСКАЯ ПУСТЫНЯ
Конец одиннадцатого дня.
Двенадцатый день и ночь тринадцатого
Розовый коллоид, затянувший рану в животе Сиада, уже не пенился, а оседал, темнея и уплотняясь на глазах. Кровь перестала течь, дыхание выровнялось, но кожа казалась неестественно бледной, словно натертой белилами. Разглядывая его физиономию, с которой сползла темная маска, я удивлялся, с каким мастерством ее изваяли: губы полноваты, нос широковат, челюсти массивны, но все слегка, чуть-чуть, дабы выдержать паритет между негроидными и европейскими чертами. Искусная лепка! Будь он порумяней, смог бы сойти за швейцарца или баварца, а посмуглее – за уроженца Неаполя или Сицилии... Сейчас, сменив оттенок, как хамелеон, он лишь отдаленно походил на настоящего Сиада ад-Дага-ба, телохранителя суданских президентов. Того Дагаба, чьи фотографии и файлы предъявили мне в моем моравском домике.
Интересно! А самое интересное, станет ли это новостью для Жиля Монро?
Макбрайт, присевший рядом с раненым, похлопал его по щекам и поднялся.
– Будет жить! Вернее, функционировать.
– Андроид? – сухо поинтересовался я.
Фэй вскрикнула и отступила на шаг, прижав к губам ладошку. Джеф окинул ее насмешливым взглядом.
– Да, андроид. Органоробот. Помните, я вам рассказывал? Про биоплант, обернувшийся в моей корпорации органоплантом... Вот эта штука. – Наклонившись, он прикоснулся пальцем к розовой массе. – Органоплант, да кости, да немного мозгов и кое-какие новые органы вроде центров пигментации и регенерации... И вот перед нами слуга и защитник, сильный, стремительный, покорный и практически неуязвимый! Ну, что скажете, приятель?
– Скажу, что я наделен полномочиями эксперта СЭБ, а это значит, что я представляю власть. Здесь. В данный момент.
Макбрайт напрягся, рука его потянулась к ледорубу.
– Власть? При чем тут власть?
– Вы упомянули о мозгах. Хотелось бы знать, откуда они. В вашей Эм-эй-си клонируют людей, чтобы получить мозговую ткань? Это, насколько мне известно, преступление. У вас будут проблемы, Макбрайт. Большие проблемы!
– Вы так полагаете?
– Да. По завершении маршрута я передам вас Интерполу и прослежу, чтобы факты, которые выяснились сейчас, были проверены. Вот свидетель, а это – доказательство. – Я кивнул в сторону Фэй, затем – на распростертого во мхах Сиада. – Кроме того, я хочу, чтоб вы ответили на несколько вопросов.
На щеках Макбрайта заиграли желваки.
– Власть... – медленно процедил он, оперевшись на ледоруб, – ваши полномочия и ваша власть... Думаю, вы ее переоценили, приятель! Забыли, кто вы и кто я! – Лицо его побагровело, и он внезапно сорвался на крик: – К дьяволу ваши вопросы и ваш Интерпол! И к дьяволу вас самого! Чего она стоит, ваша власть? И где она?
Моя рука скользнула к плечу, и лезвие мачете с тихим шорохом покинуло ножны. Макбрайт уставился на него как зачарованный; в свете отгорающего дня клинок серебрился и поблескивал, точно длинная, слегка изогнутая полоска льда. Ощутив легкое движение, я бросил взгляд направо и увидел Фэй. Она с самым решительным видом сжимала дротик.
Черты моего противника расслабились.
– Это аргумент, – пробормотал он. – Согласен, это аргумент... Мне кое-что рассказывали про вас... про вас и ваше искусство... про то, как вы разрубили манекен в доспехах от плеча до паха... Слухи не врут?
– Не врут, – подтвердил я. Макбрайт пожал плечами.