А-я-то-как-рад, ответил Адриа. Но-помни-что-если-ты-его-не-переписал-он-продолжает-быть-таким-же-плохим-Твой-друг-Адриа. И Бернат ответил мне телеграммой иди-в-задницу-тчк-Твой-друг-Бернат-тчк.
Когда я вернулся в Барселону, мне предложили читать курс истории эстетики и культуры в Барселонском университете, и я не раздумывая согласился, хотя это было мне совершенно не нужно. Было забавно: после стольких лет за границей я нашел работу в своем районе, в десяти минутах ходьбы от дома. И в первый же день, когда я пришел на кафедру обсудить детали моего устройства, я познакомился там с Лаурой. В первый же день! Блондинка, скорее невысокая, приветливая, улыбчивая и, хотя я этого еще не знал, в глубине души грустная. Она перешла на пятый курс и искала какого-то преподавателя, по-моему Серда́, чтобы обсудить с ним дипломную работу как раз о Косериу. Голубые глаза. Приятный голос. Нервные, не слишком ухоженные руки. И одеколон или духи – я до сих пор толком не знаю, какая между ними разница, – с необычным запахом. И Адриа улыбнулся, а она: здравствуйте, вы здесь работаете? А он: да я еще не знаю, а вы? А она: хотелось бы!
– Зря ты вернулся.
– Почему?
– Твое будущее в Германии.
– Кажется, кто-то не хотел, чтобы я уезжал. Как твоя скрипка?
– Я участвую в конкурсе на штатное место в оркестре города Барселоны.
– Это ведь очень хорошо?
– Ну да. Буду госслужащим.
– Нет, ты будешь скрипачом в хорошем оркестре, который может стать лучше.
– Если меня возьмут.
Он поколебался несколько секунд и добавил:
– И я женюсь на Текле. Будешь свидетелем?
– Конечно. Когда?
Между тем в моей жизни кое-что менялось. Я стал надевать очки для чтения, а волосы начали покидать меня без каких-либо объяснений. Я жил один в огромной квартире в Эшампле, загроможденной доставленными из Германии ящиками с книгами, – я никак не мог разобрать их и найти им место, в том числе потому, что в квартире недоставало полок. Но главное – я не смог уговорить Лолу Маленькую остаться.
– Прощай, Адриа, деточка.
– Как жаль, Лола Маленькая!
– Мне хочется пожить своей жизнью.
– Я понимаю. Но здесь по-прежнему твой дом.
– Послушай моего совета: подыщи новую служанку.
– Нет-нет. Если ты не… Нет, это невозможно.
Стал бы я плакать из-за расставания с Лолой Маленькой? Нет. Вместо этого я купил себе хорошее фортепиано и поставил его в родительскую комнату, которую превратил в свою. Коридор был очень широкий, и я скоро перестал замечать баррикады из нераспакованных ящиков с книгами.
– Но… Извини за такой вопрос, ладно?
– Что?
– У тебя есть свой дом?
– Конечно. Хотя я уже тысячу лет там не живу, у меня есть квартирка в Барселонете. Я ее недавно заново покрасила.
– Лола Маленькая!
– Что?
– Не обижайся, я… Я хотел бы подарить тебе что-нибудь. В благодарность.
– Я получила жалованье за каждый прожитый здесь день.
– Я не об этом. Я хочу сказать…
– Не нужно ничего говорить.
Лола взяла меня под руку и провела в столовую, она указала мне на голую стену, на которой больше не висел пейзаж Уржеля:
– Твоя мать сделала мне подарок, которого я не заслуживаю.
– Что я могу для тебя сделать?..
– Разобрать книги, а то здесь невозможно жить.
– Оставь, Лола Маленькая. Что я могу сделать для тебя?
– Дай мне уйти; я серьезно.
Я обнял ее и понял… Это ужасно, Сара, но мне кажется, что я любил Лолу Маленькую больше, чем свою мать.
Лола Маленькая ушла; на улице Льюрия больше не гремели трамваи, потому что городские власти заката франкизма сделали выбор в пользу прямого загрязнения окружающей среды и заменили их автобусами, оставив, однако, трамвайные пути, которые как магнитом притягивали скользивших и падавших на них мотоциклистов. И я затворился в квартире с намерением погрузиться в науку и забыть тебя. Обустроился в родительской спальне и стал спать на той самой кровати, на которой я родился в половине седьмого утра во вторник тридцатого апреля тысяча девятьсот сорок шестого года.