Леклер несколько растерянно посмотрел на Гийома Виаля. Он постарался собраться с мыслями и сказал:
– В чем же, по-твоему, я должен завидовать тебе, вонючий подонок?
Виал, красный как рак, не нашелся что ответить.
– Лучше нам не вдаваться в частности, – бросил он, чтобы сказать хоть что-то.
Леклер смотрел на него с презрением:
– А по мне, так можно обсудить и частности. Чему же я завидую? Внешности? Сложению? Обаянию? Влиянию? Таланту? Моральным качествам?
– Разговор окончен, дядюшка Жан.
– Он будет окончен тогда, когда скажу я. Уму? Воспитанию? Богатству? Здоровью?
Леклер взял скрипку, сымпровизировал пиццикато. И уважительно посмотрел на инструмент.
– Адриа!
– Что?
Сара села передо мной. Я услышал, как шериф Карсон тихонько говорит: смотри, парень, дело нешуточное. И не говори потом, что мы тебя не предупреждали. Ты посмотрела мне в глаза:
– Говорю же тебе, что я это знаю, ты уже давно мне это рассказал!
– Да, да, так вот Леклер сказал: скрипка прекрасная, но мне на это плевать, я просто хотел упрятать тебя в тюрьму.
– Вы – плохой дядя.
– А ты – сукин сын, которого я наконец вывел на чистую воду.
– Боевой бык потерял разум после стольких сражений. – Звук плевка сопровождал высказывание храброго вождя арапахо.
Леклер позвонил в колокольчик, и горбоносый слуга появился на пороге.
– Сообщи комиссару, что он может прийти. – И Леклер посмотрел на племянника. – Садись, подождем месье Бежара.
Но им не удалось посидеть. Идя к креслу мимо камина, Гийом-Франсуа Виал схватил кочергу и ударил ею своего дорогого дядюшку по голове. Жан-Мари Леклер, по прозвищу Старший, больше ничего не смог сказать. Он обмяк без единого стона, кочерга так и осталась торчать в его голове. Несколько капель крови упали на деревянный футляр скрипки. Виал, глубоко вдохнув, отер чистые руки о камзол и сказал: ты и представить себе не можешь, как я ждал этого мгновения, дядюшка Жан! Оглядевшись, он взял в руки скрипку, убрал ее в испачканный кровью футляр и вышел через балконную дверь, ведущую на террасу. И, убегая при свете дня, он подумал, что как-нибудь, когда эта история позабудется, он должен будет нанести не очень-то дружественный визит болтуну Ла Гиту. А отец купил эту скрипку задолго до моего рождения у некоего Саверио Фаленьями, законного владельца инструмента.
Повисла тишина. Мне, к несчастью, больше нечего было сказать. Точнее, в мои интересы не входило говорить что-либо еще. Сара встала с дивана:
– Твой отец купил ее в тысяча девятьсот сорок пятом году.
– Откуда ты знаешь?
– И купил он ее у беглеца.
– У некоего Фаленьями.
– Который был беглецом. И которого наверняка звали не Фаленьями.
– Этого я не знаю. – Мне кажется, ей за версту было видно, что я вру.
– А я знаю. – Упершись кулаками в бока, она наклонилась ко мне. – Это был нацист из Баварии, он вынужден был бежать, и благодаря деньгам твоего отца ему удалось скрыться.
Ложь, или полуправда, или несколько выдумок, ловко пригнанных одна к другой и потому становящихся правдоподобными, могут просуществовать некоторое время. И даже довольно долго. Но они никогда не продержатся всю жизнь, поскольку существует неписаный закон, по которому для всего, что существует на свете, однажды наступает час правды.
– Откуда ты все это знаешь? – Я старался казаться не проигравшим, а изумленным.
Снова тишина. Она стояла как статуя – холодная, властная, внушительная. Поскольку она молчала, говорить принялся я. Выходило немного сумбурно:
– Он был нацистом? Но разве не лучше, что скрипка у нас, а не у нациста?
– Этот нацист конфисковал ее у одной бельгийской или голландской семьи, которая имела несчастье оказаться в Освенциме.
– Откуда ты знаешь?
Откуда ты знала это, Сара? Откуда ты знала то, что знал один я, потому что отец поведал мне об этом по-арамейски в записке, которую, я уверен, читал один я?
– Ты должен вернуть ее.
– Кому?
– Ее владельцам.
– Ее владелец – я. Мы.
– Только не втягивай меня в эту историю. Ты должен вернуть ее настоящим владельцам.
– Я понятия не имею, кто они. Голландцы, ты говоришь?
– Или бельгийцы.
– Это, конечно, ценные сведения. Я отправляюсь в Амстердам и со скрипкой в руках спрашиваю каждого встречного: это не ваша скрипка, дамы и герры?
– Не паясничай.
Я не знал, что возразить. А что я мог сказать, если всю жизнь боялся, что когда-нибудь наступит этот день? Я не догадывался, каким именно образом, но знал, что произойдет то, что я переживал теперь, держа в руках очки и смотря на лежавшую на столе Сториони, а Сара, упершись кулаками в бока, говорила: ну так выясни, кто владелец. На то существуют детективы. Или давай обратимся в какой-нибудь центр по возвращению незаконно перемещенных ценностей. Наверняка есть с десяток еврейских организаций, которые нам смогут помочь.