Доктор Вальс молитвенно сложил руки и покачал головой:
– Современная медицина тут бессильна.
– Но ведь он такой ученый. Такой умный. Сверходаренный! – Он слушал свой голос с ощущением дежавю, словно он – Кико Ардевол из Тоны. – Он владеет то ли десятью, то ли пятнадцатью языками!
– Все это в прошлом. Мы об этом не раз говорили. Если бегуну отнять ногу, то он не побьет больше никаких рекордов. Это вы понимаете? И тут – то же самое.
– Он написал пять знаковых книг по истории культуры.
– Да, мы это знаем. Но болезни на все это глубоко наплевать. Вот так-то, сеньор Пленса.
– И ничего уже не вернуть?
– Нет.
Доктор Вальс посмотрел на часы, не слишком демонстративно, но все же так, чтобы Бернат это заметил. Но тот не спешил уходить.
– Его навещает кто-нибудь еще?
– По правде говоря…
– У него есть двоюродные братья в Тоне.
– Иногда они приходят. Это тяжело видеть.
– И больше никто?
– Кое-кто из университетских коллег… Еще какие-то люди… но он много времени проводит один.
– Бедняга.
– Насколько мы можем понять, это его не слишком тревожит.
– Он может жить воспоминаниями?
– Не думаю. Он ничего не помнит. Живет сиюминутным. И тут же забывает.
– Вы хотите сказать, что он уже не помнит, что я приходил к нему?
– Он не только не помнит, что вы приходили, но, думаю, не понял толком, кто вы.
– Кажется, он вообще не слишком понимает, что происходит. Может, если его отвезти домой, его сознание прояснится?
– Сеньор Пленса, его болезнь заключается в образовании интранейрональных волокон…
Врач замолчал и немного подумал.
– Как вам объяснить… – Он еще немного подумал и продолжил: – Происходит преобразование нейронов в обычные волокна и в узлы… – Он посмотрел по сторонам, словно ища помощи. – Ну, чтобы вы себе это представляли, это как если бы мозг постепенно сковывался цементом. Вы можете отвезти вашего друга домой, но он не узнает и не вспомнит ничего. Его мозг сломался, и починить его уже нельзя.
– Так, значит, – никак не успокаивался Бернат, – он меня даже не узнаёт?
– Он ведет себя как вежливый человек, потому что хорошо воспитан. Он постепенно перестает узнавать всех без исключения и, я думаю, не знает уже и кто он сам такой.
– Но он еще читает.
– Это ненадолго. Скоро он это забросит. Он читает, но не может удержать в памяти только что прочитанный абзац и должен его перечитывать, понимаете? И так снова и снова. Он очень устал.
– Возможно, он не страдает от этого, если ничего не помнит?
– За это я полностью не поручусь. Внешне – нет. Но скоро начнут разрушаться и другие жизненно важные функции организма.
Бернат поднялся со слезами на глазах. Уходил в прошлое целый период его жизни. Уходил навсегда. И он сам понемногу и медленно умирал вместе со своим другом.
Трульолс вкатила в cinquantaquattro тележку с ведром. Взялась за ручки кресла и откатила Адриа в угол, чтобы не мешал.
– Привет, золотой! Ну что тут у нас случилось? – спросила она, оглядывая пол в палате.
– Привет, Вилсон!
– Какой же ты свинарник устроил!
Женщина принялась подтирать пятна супа на полу, говоря: ну-ка, сейчас мы тебя научим быть аккуратным, и Адриа посмотрел на нее с испугом. Трульолс подошла с тряпкой к креслу, откуда Адриа наблюдал за ней, уже готовый звать на помощь. Тогда она расстегнула верхнюю пуговицу на его рубашке, чтобы стала видна цепочка с медальоном, – точно как Даниэла сорок с лишним лет назад.
– Красивый.
– Да. Это мой.
– Нет – мой.
– А-а. – Он растерялся и не знал, что возразить.
– Ты мне вернешь, да?
Адриа Ардевол посмотрел на женщину, не зная, как быть. А она оглянулась на дверь и, осторожно взяв цепочку, сняла ее с Адриа через голову. На секунду задержала на медальоне взгляд и положила в карман халата.