– Что-то случилось?
Он сделал кислую мину – стало понятно, что обсуждать это он не хочет. Они сели и несколько секунд сидели молча, чувствуя какую-то неловкость. Возможно, из-за нее они просто улыбались, не глядя друг на друга.
– И как же себя чувствует музыкант, пишущий прозу? – спросила Ксения, кладя на круглый столик крошечный диктофон.
Он смотрел на нее, но не видел, думая о быстром поцелуе прошлой ночью, так близко к губам.
– Не знаю. Все приходит само собой, неожиданно.
Это была большая ложь. Все происходило медленно и мучительно, подчиняясь капризу вдохновения. Хочется, чтобы все было быстро и сразу, но вот уже тридцать лет Бернат пишет, а Адриа тридцать лет говорит ему, что пишет он скучно, серо, предсказуемо, ни о чем. Нет, в самом деле это совершенно несущественные тексты, понимаешь? А если не хочешь меня понимать, то и черт с тобой.
– И это все? – спросила Ксения, немного задетая. – Все приходит постепенно, естественно, само собой? И точка? Мне выключать диктофон?
– Прости?
– Где ты витаешь?
– Я здесь, с тобой.
– Нет.
– Хорошо. Это постконцертная травма.
– То есть?
– Мне уже за шестьдесят, я скрипач-профессионал. Я знаю, что у меня хорошо получается, но играть в оркестре – значит быть пустым местом. Вот почему я хотел бы быть писателем.
– Ты уже писатель.
– Не такой, каким хотел бы быть.
– Ты пишешь какую-нибудь новую вещь?
– Нет.
– Нет?
– Нет.
– А что?
– Да так, ничего.
– Что ты хочешь сказать этим «не такой, каким хотел бы быть»?
– Что хотел бы, чтобы меня любили.
– Но с твоей скрипкой…
– Нас пятьдесят музыкантов на сцене. Я – не солист.
– Но у тебя бывают и камерные концерты.
– Иногда.
– Почему ты не стал солистом?
– Не все, кто хочет, могут ими стать. У меня не хватило ни дарования, ни сил, чтобы пробиться в солисты. А писатель – всегда солист.
– Значит, дело в твоем эго?
Бернат Пленса взял со стола диктофон, повертел в руках и, найдя кнопку, выключил его. Потом положил обратно на столешницу: я – полная посредственность.
– Не верь идиотам, которые…
– Эти идиоты любезно напоминают мне об этом через прессу.
– Критики – сам знаешь кто…
– Кто?
– Педики.
– Я серьезно говорю.
– Теперь я понимаю, отчего ты психуешь по любому поводу.
– О, ты переходишь в наступление?
– Ты – перфекционист. А если ты не лучше всех, то впадаешь в уныние. Или требуешь от окружающих, чтобы они были совершенными.
– Тебя Текла наняла?
– Текла – запретная тема.
– Что с тобой сегодня?
– Хочу посмотреть на твою реакцию, – ответила Ксения. – Чтобы ты ответил на вопрос.
– Какой вопрос?
Бернат наблюдал, как Ксения вновь включает диктофон и аккуратно кладет на стол.
– Так как себя ощущает музыкант, который занимается литературой? – повторила она.
– Не знаю. Все приходит потихоньку. Но неизбежно.
– Это ты уже говорил.
Да, потому что все действительно происходит в час по чайной ложке. А желание писать – острое и мучительное. Бернат столько лет пишет, и столько лет Адриа говорит ему, что его писанина никому не интересна, она скучная, предсказуемая, пустая. На самом деле во всем виноват Адриа.
– Знаешь, сейчас я очень близка к тому, чтобы прервать не только интервью, но и вообще любые отношения с тобой. Мне не нравятся невыносимые типы. Это первое и последнее предупреждение!
Первый раз с момента их знакомства Бернат увидел в этих ясных глазах темную бурю.
– Не выношу, когда веду себя так. Извини меня.
– Мы можем работать?
– Давай. И спасибо за предупреждение.