— 13 целей было уничтожено в течение часа, — торжествующе сказал генерал-лейтенант. — Из них — семь бомбардировщиков-крепостей. Лишь немногие успели поразить цели. На чужой территории, преследуя врага, уничтожено ещё 3 борта.
— Наши потери? — осведомился Пол.
— Официально — ни единой! — торжество генерала не знало границ. — Ваш ночной бросок вдохновил силы Коалиции Океании на контратаку! Заняты стратегически важные высоты. Если это не перелом Войны, тогда что?
— А неофициально? — спросил Пол.
— Что неофициально? — удивился Искрин. — А, вы всё об этом, майор Эдж… Прошу меня простить, но данные нуждаются в уточнении. Полагаю, мы сможем вернуться к этому вопросу по вашему выздоровлению. А сейчас, разрешите от лица всего командования — и лично вице-канцлера — вручить вам особую награду.
Генерал-лейтенант неуклюже склонился над пациентом. Искрину мешало его безобразное пузо, невесть как выросшее в мире войны и тотального дефицита. Золотые пуговицы кителя, словно несгибаемые солдаты, держали на себе всю тяжесть брюха. Наконец, дело было сделано, генерал-лейтенант вытер пот со лба, выпрямился и снова улыбнулся.
— Только победа! — гордо сказал он.
— Победа или смерть! — ответил Пол. Оливковая ветвь. Первая. Гордость душила, а в уголке глаза даже появилась слезинка. Это настоящая победа… Или смерть?
Острый слух, дарованный вице-канцлером Эджу, не ослаб даже после бешеных перегрузок. Он услышал до боли знакомый голос, принадлежащий полковнику. Настоящий рёв. Тот спорил с хирургом (или врачом?), требуя ускорить лечение.
— Как не можете назвать срок? — ругался Ганс. — У нас идёт Война! Война! И назрел долгожданный перелом!
— Господин полковник, — голос коллеги Гиппократа был тихим и степенным. — Перелом у мистера Эджа есть, это факт, и не один. Так что не мешайте мне делать мою работу. А Господу Богу — его работу.
— Что за ересь?! — возмутился полковник. — Разве вам неизвестно, что поклонение ложным богам противоречит патриотизму. Да вас стоит…
— Товарищ полковник! — голос Иксрина Лэя приобрёл ту самую резкость, которую так часто можно услышать в радиоэфире. — Сколько раз говорить, требуйте официального репорта! Никакой болтовни. Движемся к цели — и не мешаем работать докторам.
Шаги генерал-лейтенанта, полковника и их многочисленной свиты. Хлопок двери. Краски снова померкли. Над Полом сгустилась мгла. Ему видилось, как в палату пришла Кэт, как она стояла в углу. Чувствовал её запах. Не духов, а самого тела. Стократ приятнее парфюмерии. Полу казалось, что он летел — просто так, без самолёта, а рядом с ним — она.
— Когда я смогу приступить к исполнению своих обязанностей? — спросил Пол после того, как его осмотрела комиссия из шести врачей. Исследовала каждую клеточку тела. Погрузила свои приборы даже туда, куда он сам боялся заглядывать.
— Принимая во внимание особые обстоятельства… Ваш статус, господин майор… — седовласый доктор Дайтон в белоснежном, как снег, халате, тщательно подбирал слова. — Нам придётся разрешить Вам вылеты уже с завтрашнего дня. Однако, сэр, не забывайте, что жизнь одна.
— Победа или смерть, — задумчиво протянул Пол. — Выбора нет, товарищи. Благодарю за самоотверженную работу.
Врачи, годившиеся ему в отцы, разом подскочили и вскинули руки в боевом приветствии. Правда, речёвку, как того требует Регламент, не прокричали. Сделали они это скорее рефлекторно, но очень складно. Пол только недавно привык, что такие взрослые и состоятельные люди могут быть с ним крайне вежливыми. Обходительными.
Боль в спине, сопровождавшая его со времён Академии, немного утихла. Плата за скорость. За полёт. Когда его швырнули под арест за поцелуй с Кэт и последовавшие трюки (или наоборот?), он попросил только одно. «Передайте мне орто-матрас с койровой подложкой. Подарок матери». Он провёл в клетке всего три дня вместо девяноста суток. Иксрин Лэй, так тщательно следивший за судьбой пилотов, дал указание «проявить гуманизм».
Поэтому уже на следующий день после душного «стакана» он бороздил небо и громил врага. Пытался. Может, сразу ничего и не получилось. Зато потом… Чтобы разработать мышцы после трёхнедельного возлежания, Эдж слонялся по госпиталю. Запах хлорки. А ещё он чувствовал гниль. Ожоги — они пахли именно так. Смотрел в прозрачное стекло.
На воздушной подушке покоился Уголёк. Да, он был человеком, совсем недавно. Но сейчас — просто чёрный уголь. Как сама ночь. Лицо, где маска-шлем, немного уцелело. Там красная кожа. Руки, перемотанные бинтами, безвольно стремились к земле. Тело парило в воздухе. Немного поднимаясь, немного опускаясь. В Академии Пол успешно сдал экзамен по Чрезвычайной медицине. Именно она. Это значит, что Уголёк, превозмогая боль, вернул горящий борт на базу. И посадил его.