Между тем, был собран массовый митинг всего завода для празднования достижения. На заводском дворе была сооружена трибуна, декорированная красным и украшенная громадными портретами кремлевских вождей. Оркестр играл непрерывно. Тысячи рабочих и служащих — многие из которых знали о подлоге — были собраны перед трибуной. Мне казалось, что я обнаруживал сознательную насмешку в их аплодисментах и приветственных криках, когда Осадчий, Довбенко, представители обкома и руководители бригады упражнялись в своем ораторском искусстве.
Осадчий прочел некоторые из правительственных телеграмм. Рабочие, сказал он, своими замечательными достижениями в этом месяце опровергли все сомнения скептиков и критиков. Они дали достойный ответ грязным вредителям и уклонистам. Затем он закричал:
«Да здравствует наша партия и ее любимый вождь, учитель, отец и товарищ, наш товарищ Сталин! Ура, товарищи!»
«Ура!» повторили тысячи глоток и оркестр грянул «Интернационал».
Я стоял на трибуне и поздравлял себя с тем, что избег участия в этих выступлениях. Но Довбенко, очевидно, желал заставить меня принять участие публично в этой «победе».
«А сейчас», сказал он, «послушаем товарища, руководство которого было столь ценным при достижении нашей славной цифры 114, — товарища Кравченко!» Я встал. Я не упоминал о июньской продукции, говоря вместо этого о трудных задачах, стоящих перед нами и о необходимости работать с постоянным, организованным усилием. Я благодарил рабочих за то, что они сделали и подчеркнул, что случайная вспышка энергии была недостаточна, что продукция должна быть постоянной. Моя речь вызвала овации и я покинул платформу с чувством, что, во всяком случае, некоторые мои слушатели меня поняли.
Митинг закончился вручением Красного Знамени моему отделу, которое я принял без улыбки.
Бригада, по прибытии в Москву, была принята наркомом, опять в присутствии представителей прессы. Она получила правительственные награды и была засыпана премиями. «За Индустриализацию» посвятила целую страницу ново-трубному чуду и другие газеты печатали хвалебные передовицы. Я все еще получал приветственные телеграммы, когда послал свой доклад Лазарю Кагановичу.
Через несколько недель я отправился в Москву, в надежде привлечь Главтрубосталь на свою сторону в том, что, как я опасался, могло перерости в общенародный скандал. Кожевников не скрывал своего неудовольствия: его собственная карьера, как одного из основных творцов этого жульничества, стояла под угрозой.
«Попытайтесь понять меня», просил я. «Как могу я смотреть в лицо рабочим и техническому персоналу, когда они все знают или подозревают, что великая победа была просто великой фальшивкой? Вы прекрасно знаете, что в последующие месяцы мы не сможем удержаться на этом искусственном уровне. Рабочие от этого ничего не выиграют. Какой смысл всего этого»?
«Успокойтесь, Виктор Андреевич», ответил он едко. «Ваше отношение, я бы сказал, очень наивно. На такие вещи надо смотреть с расчетом на будущее. Если партия находит нужным популяризировать известного рода деятельность — в данном случае стахановское движение — оно становится политической необходимостью, при которой конец оправдывает любые средства. Ваша тревога бессмыслена».
«Вы неправы», настаивал я. «Мы не можем строить на основе лжи. Ложь подобна бумерангу».
Кожевников явно терял терпение.
«Я дам вам один совет, товарищ Кравченко. Прекратите поднимать шум об этом деле, или вы принесете вред только себе».
Затем я посетил редактора «За Индустриализацию». Он, как будто, пришел в ужас, когда я обрисовал ему факты обмана и попросил меня непременно написать статью об этом, прежде чем я выеду из Москвы. Я это сделал и послал копию в «Правду». Я не слыхал больше ничего ни от газет, ни от Кагановича.
Вернувшись на завод, я нашел рабочих, мастеров и низший технический персонал в состоянии глухого недовольства. Было много разговоров о премиях. Но все эти люди получали оплату по сдельной расценке. Посколько они в действительности произвели не больше, чем обычно, то их единственным вознаграждением было участие в шуме и красное знамя. Но административный персонал, включая Осадчего и меня, получил прекрасные премии: 150 процентов от нашей основной зарплаты — это довело мою июньскую зарплату более чем до 4000 рублей — хорошее вознаграждение за подлог, который я безуспешно старался раскрыть.
Отклики о моих московских попытках достигли Первоуральска и руководство там было в убийственной ярости. В горкоме, — знаменательно, что это было в присутствии Паршина от НКВД, — меня обвиняли в попытке «подкопаться под их престиж». Почему я старался создать для всех трудности? Почему я «раздул огонь, который уже начал угасать».
Потребовались месяцы, прежде чем эти люди, коллеги по заводу забыли мою «измену» и снова начали улыбаться; но я не сожалел о своих действиях. Что бы ни случилось, мое дело было чистым. Но ничего не случилось. Слишком много влиятельных бюрократов было вовлечено в эту шарлатанскую аферу. «Великолепная победа» вошла в советскую историю.
Издание в 1938 году новой официальной «Истории коммунистической партии» отметило ослабление сверх-чистки.
Я не хочу сказать, что террор был прекращен, что «Черные Вороны» остались без работы. «Нормальные аресты тысячами, казни без суда, произвольная ссылка «нежелательных элементов», труд которых был желателен в определенных районах, пытки и инквизиция продолжались. Население концентрационных лагерей и колоний принудительного труда было многочисленно, как никогда. Среди коммунистов, близких к кремлевскому трону, шопотом приводили цифру рабского труда более чем в пятнадцать миллионов; в последующие несколько лет эта цифра должна была приблизиться к двадцати миллионам.
Я хочу только сказать, что специальная кампания по чистке партии и бюрократии, запланированная после убийства Кирова, была сейчас почти завершена. Не осталось ни одного учреждения или предприятия, экономического или культурного института, правительственного, партийного или военного учреждения, которое бы не находилось в значительной мере в новых руках.
Грандиозность этого ужаса никогда не была правильно оценена за границей. Может быть он слишком грандиозен, чтобы его когда либо правильно оценить. Россия была полем сражения, усеянным телами, покрытым гигантскими оцепленными районами, в которых трудились, страдали и умирали миллионы несчастных «военнопленных». Но как может человеческий глаз охватить что либо такое грандиозное? Можно только взглянуть на один или другой угол и судить о целом по его частям. Я был в состоянии, через Кремль, получить несколько официальных цифр. Они не включают всей реальности, они только дают представление о ее величине и мрачности.
В Совнаркоме остался только один Молотов; все остальные были убиты, брошены в тюрьму или сосланы. Центральный комитет партии, в теории сердце и разум правящей группы, насчитывает 138 членов и кандидатов; после окончания сверх-чистки из них осталась только небольшая кучка. Из 757 членов ЦИК'а, называемого иногда заграницей «Парламентом» России, осталось только несколько десятков человек, когда шторм прошел.