Они машут и говорят: «Пока-пока!»
Одна малышка стирает пыль со стекла, чтобы заглянуть внутрь. Она улыбается мне. Я кладу свою ладонь на стекло. Она кладет свою напротив моей, палец к пальцу.
Я чувствую, что должна бы им что-нибудь дать, но у меня нет ничего в достаточном количестве, чтобы дать им всем. У меня три браслета и шаль, но когда я думаю об этом, то понимаю, что они не ждут и не хотят, чтобы я им что-то дала. Они просто счастливы увидеть нового посетителя – кого-то, кто улыбается им, кто хочет немного поиграть.
Когда мы уезжаем, дети бегут рядом с автомобилем, бегут босиком по грязи и камням. Одна девочка падает. Я оглядываюсь. С ней все хорошо. Мальчик помогает ей. Она улыбается.
Мы проезжаем район, который уже в процессе сноса. Все окна, двери и доски сняты. На настоящий момент 1042 семьи были репатриированы из этого лагеря.
Было оказано большое давление. Некоторые были вынуждены вернуться на родину. В этом районе бедные пакистанцы получат выгоду, когда эта земля, которой они поделились, будет им возвращена. Более двадцати лет они разделяли этот район, свой дом с беженцами. Международное сообщество не должно ждать от них, что они и дальше будут нести такую ношу. Это очень сложная ситуация, но, проще говоря, и беженцы, и принимающие страны затронуты войной. Беженцы очень благодарны принимающим странам. Я думаю, мы должны не только помогать без проблем воплощать программы для беженцев, но и быть благодарными принимающим странам, учитывать интересы всех людей, живущих там, и демонстрировать искреннюю признательность им и их правительству.
Но если говорить о Пакистане, ситуация сложная. Многие пакистанцы чувствуют свою ответственность, так как Талибан появился здесь. Мужчина говорит мне: «Это как растить аллигатора, который вырастет и съест тебя».
Мы останавливаемся у кладбища лагеря для беженцев. Кажется, что оно тянется на километры. Есть новые могилы. Мне говорят, что они в основном детские.
Многие семьи бежали в Пакистан, неся с собой мертвые тела, чтобы похоронить их здесь. Разговаривая с семьями, я спрашиваю, насколько трудно было услышать новость о принудительной репатриации. Эти люди построили новую жизнь, а теперь они должны сломать ее, переехать и начать все сначала. У них нет слов. Одна женщина начинает плакать.
Мне говорят, что это так же тяжело и для сотрудников УВКБ. Они часто вынуждены сменяться и не оставаться в одном месте слишком долго. Часто эмоционально тяжело оставаться объективным.
Это Центр афганской благотворительной организации, финансируемый УВКБ, для профессионального обучения. Они помогают обучать примерно 400 беженцев в год. Как только мы вошли на территорию, мимо прошел мужчина, передвигавшийся на всех четырех конечностях. На руках у него была обувь. У него были тяжелые осложнения после полиомиелита. Самыми незащищенными являются люди с ограниченными возможностями.
Я не знаю, как они работают на невероятной жаре. Большинство людей либо с ампутированными конечностями, либо парализованы (и мужчины, и женщины).
Здесь люди усердно трудятся, и то, что они делают, просто потрясает. Помимо передвижных книжных шкафов, они делают обувь, оконные рамы и даже кухонные плиты.
Мы немного побыли там, и нам предложили место в тени и газированную воду – пепси в стеклянных бутылках из пыльного ящика. Было очень щедро с их стороны предложить нам пепси. Мы пьем, стараясь не потерять ни капли. Мы посещаем класс с двенадцатилетними мальчиками, которые неграмотны, но теперь учатся читать. Затем мы видим целый класс девочек, практикующихся в чтении. Замечательно видеть, что эти дети получили доступ к образованию.
Одна женщина сказала нам: «Господь благословит вас за вашу помощь. Без нее у нас были бы связаны руки». Эти женщины такие сильные. Их глаза улыбаются через чадру.
Хаджи, мужчина, который показывает нам центр, сказал: «Спасибо, и благослови вас господь за то, что вы оставили свою комфортную жизнь, чтобы посетить нас и провести с нами время».
Когда мы уезжаем, я замечаю другие группы женщин, полностью закрытых. Закрывающая все тело и всю голову одежда, с несколькими крошечными отверстиями перед глазами. Она называется бурка.
В Иране она черная. В Пакистане обычно белая. В Афганистане обычно синяя. Никто не может смотреть друг другу в глаза. Дети не могут видеть выражения лиц своих матерей.
Никакой индивидуальности. Никакого «я». И очень жарко. Я купила бурку и попробовала надеть. Мне показалось, что я в клетке. Они ужасны.