Я не собираюсь с этим спорить, ведь он прав. Просто встаю со стула, выравниваясь с ним. Если Фил был меня выше на полторы головы, то Ваня с трудом на сантиметров десять — и эта разница тожу все эти десять лет главной болью вонзается в сердце.
— Я не могу этого отрицать… У меня не получилось отпустить… — признаю.
— За десять лет? За наши отношения, брак и роды?
— Да, так получилось, и я не хочу за это оправдываться. Он умер и, к сожалению или к счастью, мои чувства уже ничего не значат. Сейчас я люблю нашу семью и нашего сына. И в нынешней реальности это значит намного больше.
За этот монолог на лице не дрогнул ни один мускул. Я уже много раз внушила себе эту мысль, и научилась с ней мириться.
Дальше снова виснет молчание. Я складываю руки нагруди, пытаясь невербально защититься от влияния на меня Вани. Но он отвлекается первым: забирает конвертик с запиской Фила, который я на протяжении всего диалога не выпускала из рук.
Он перечитывает эти буквы — для него это тоже не первый опыт их прочтения, но я, в отличие от него, зачитала этот текст до дыр. И я до сих пор помню его наизусть.
— Я всё ещё чувствую вину за его смерть… — выдавливаю из себя, когда Ваня дочитывает до конца.
Так и есть. Я по-прежнему постоянно загоняюсь именно из-за этого.
— Он бы умер в любом случае. Такие, как он, до старости не доживают, — честно отвечает.
— Но я приблизила его смерть…
— Да, приблизила. Тем, что пыталась исправить. И дала ему много: ради тебя он шёл против себя, пытался измениться, боролся с зависимостью, но редко когда человек оказывается сильнее. В любом случае, он тебя правда любил. И как минимум за возможность любить он должен быть тебе благодарен.
Его слова делают мне ещё больнее. Горькая правда режет острее ножей. Я начинаю плакать. Ваня прижимает меня к себе, гладя по спине, и что-то шепчет мне на ухо.
В этот момент в нашу компания врывается сын, который, кажется, слишком устал ждать, когда мы придём к нему смотреть спанч боба.
— Мам, почему ты плачешь? — замечает мой мальчик мои слёзы.
Я поворачиваюсь на нежный голосок, глажу любимого сына по голове, слегка улыбаюсь, глядя в его болотные Ванины глаза, и с трудом нахожусь с ответом:
— От счастья, сынок…
От счастья, которое я никогда не увижу.
Конец.
Конец