— Прежде всего я честный человек, — гордо вскинул голову мой отец и поймал на лету соскочившее с носа пенсне.
— Честный? А Глеб будет в твоем институте?
— Будет, — спокойно ответил отец. — Но Глеб Колышкин не нуждается в протекции. Он сдаст экзамены на общих основаниях.
— Не беспокойся, Владимир, — не выдержала тетя Поля, — наш Пашенька тоже сдаст на общих основаниях и поступит…
— Да… и сдаст! — вдруг завопил дядя Боря, да так громко, что сразу стало ясно: он не верит самому себе. — И поступит, черт его побери!
Павлик толкнул меня локтем в бок и поднялся со стула.
— Не волнуйся, папочка, я уже сдал экзамены и уже поступил.
— Что ты мелешь, болван! — рассердился дядя Боря. — Нашел время для шуток…
— Я не шучу. Правда, поступил не в вуз, а в техникум, но все равно я студент. Глеб, подтверди.
— Да, это так, — сказал я.
— Пашенька! — кинулась на шею сыну счастливая мать. — Негодный, зачем же ты скрывал?.. Вот так сюрприз!
В другое время Павлику за такой сюрприз здорово бы влетело, но сейчас в глазах дяди Бори так и сверкало, так и переливалось торжество и злорадство.
— Вот так, Владимир, извини, что напрасно побеспокоил тебя. Как видишь, Павел Колышкин не нуждается в твоей протекции… Ты в какой техникум поступил, Павел?
Павлик побледнел.
— Очень хороший техникум, папочка! Он единственный в мире…
Дядя Боря вдруг начал краснеть.
— Чего ты тянешь, отвечай: в какой?
— По искусству, — чуть слышно прошелестел Павлик, — в общем, в цирковой…
Все с удивлением посмотрели друг на друга.
— Ничего не понимаю, — побагровел дядя Боря, — что значит цирковой?
— Через три года я уже стану настоящим артистом цирка, а потом буду таким, как Дуров или Виталий Лазаренко… — отчаянно барахтался Павлик.
— Идиот несчастный! — задохнулся дядя Боря.
Он бессильно облокотился на рояль, схватился за грудь и стал так тяжело дышать, словно только что перенес этот рояль на спине.
Мой отец усиленно протирал пенсне.
— И что же ты будешь делать там, в цирке, Павел? — спросил он.
Павлик покосился на меня и чуть слышно пробормотал:
— Я?.. Я буду жонглером…
Наверное, Павлик в эту минуту был прав. В самом деле, нельзя же лить бензин в раскаленную печь? Я тут же решил: пожалуй, и я назовусь акробатом или гимнастом.
— Сын главного бухгалтера — жонглер? — не удержался от улыбки мой отец. — Это оригинально!
Павлик маялся. Он вдруг сердито посмотрел на меня.
— А Глеб тоже поступил в этот техникум. Что ж ты молчишь? — возмущенно повернулся он ко мне.
И все повернулись ко мне. А дядя Боря вдруг ожил:
— Поступил ты или нет?
Я молча кивнул.
— Ага! — закричал дядя Боря. — И тоже будешь жонглером?
Не понимаю, что со мной произошло. Мне было страшно, и все же я встал, зачем-то четко, по-солдатски, сделал шаг вперед и выпалил:
— Я буду клоуном.
И наступила удивительная тишина. Такая бывает только глубокой ночью. Отчетливо было слышно, как громко тикают в углу столовой большие часы.
И вдруг тишину разорвал дребезжащий жестяной хохоток. Смеялся дядя Боря.
— Сын профессора — клоун! Ну, это сверхоригинально, черт побери!
Что-то хрустнуло. Все посмотрели на моего отца. Из его рук сыпались на пол мелкие осколки стекла. В пальцах сверкнула золотая дужка пенсне. Отец резко повернулся, вошел в кабинет и захлопнул за собой дверь.
И сразу в столовой стало шумно и жарко.
— Молодец, Глебушка! — кричала тетя Поля. — Ты настоящий товарищ!
— Да-a, Глеб, ты на высоте, — хлопнул меня по спине Павлик. — Ну, а насчет жонглера… сам понимаешь… — смущенно подмигнул он мне.
Громче всех кричал дядя Боря:
— Конечно, тебе, Павел, следовало бы дать хорошую взбучку за самовольство! Но уж если сын профессора будет клоуном, почему бы сыну бухгалтера не быть жонглером?.. Прощай, Лена! Поди дай воды своему профессору… Пошли, пошли!
И вся вторая ветвь генеалогического дерева Колышкиных исчезла за дверью.
И снова наступила гнетущая тишина.
— Ты хотел выручить товарища, Глеб, или это серьезно? — тихо спросила мама.
— Это серьезно, мама.
Она вздохнула.
— Да, кажется, я упустила тебя…
Она повернулась и пошла в кабинет к отцу.
А мы с Лилей остались вдвоем, она сидела сзади, в углу дивана. Спиной, лопатками чувствовал я ее взгляд, он, словно солнечный луч, пропущенный сквозь увеличительное стекло, почти ощутимо жег мне спину. Я обернулся.
Лиля шла мне навстречу, глаза ее были широко раскрыты, в них изумление, а мне казалось, даже восхищение. Так ли это?