— Ой, Глеб, как это смело!
К горлу подкатил комок. Да, она одобряет… Я почувствовал необыкновенный прилив сил, бодрости и готов был сдвинуть горы.
— Глеб, иди к отцу, — услышал я вдруг голос мамы, — он хочет говорить с тобой.
Она обняла меня. Значит, мне предстояло тяжелое испытание. Моя бодрость заметно убавилась. Неуверенно шагнул в кабинет.
То, что увидел там, потрясло меня… Отец! Что с ним? Никогда в жизни не видел его таким. Властный профессор, с гордым взглядом, с вечно выпрямленной, как стальная линейка, спиной, передо мной сидел сгорбленным старичком с беспомощным взглядом подслеповатых глаз.
Жалость острая нестерпимо душила меня. Бедный папа! Неужели сейчас окончательно добью его? Ведь и так всадил ему нож в спину…
Стоило отцу шагнуть мне навстречу, обнять, сказать два-три ласковых слова, и с техникумом, наверно, было бы кончено, моя жизнь потекла бы совсем по другому руслу. Но, заметив меня, он моментально выпрямился и пронзительно закричал на самой высокой ноте:
— Имей в виду, паршивец, этого не будет никогда!
Уж лучше бы он ударил меня. Своим презрительным окриком сразу уничтожил всю мою жалость.
— Будет, — сжав зубы, тихо, но твердо сказал я.
— Молчать! — почти завизжал отец и стукнул по столу кулаком. — Еще одно слово, и я выпорю тебя, мальчишка!
— А вот этого не будет, — сказал я так же твердо и даже не побоялся взглянуть отцу в глаза.
Отец задыхался. Молча сжигали мы друг друга взглядом. Борьба затянулась, казалась бесконечной. Впервые в жизни победил я. Взгляд отца вдруг погас. Он достал платок, вытер лоб и дрожавшие руки.
— Ну, вот что, — почти нормальным голосом сказал он, — ты сейчас извинишься передо мной, и все. Пусть эта затея забудется, как дурной сон.
Я жадно глотнул воздух — видно, не дышал целую вечность.
— Прости меня, папа, — как можно спокойнее сказал я, — извини, что сообщил тебе обо всем, возможно, в неподходящий момент, но изменить свое решение не могу.
Огромным усилием отец сдержал себя.
— Согласись сам, Глеб, ведь смешно даже подумать, чтобы сын профессора стал клоуном!
— Удивляюсь, папа, — я старался говорить уверенно, — как предвзято ты смотришь на эту профессию. Она ничуть не хуже всякой другой, и я докажу это.
— Профессия!.. — снова стал терять самообладание отец. — Жалкий, измазанный краской кувыркашка! Мне противно говорить на эту тему…
— Зачем же тогда позвал меня?
— Сообщить, что запрещаю тебе даже думать об этом дурацком техникуме!
— Не могу не думать о нем, я поступил туда.
— Ты туда не пойдешь, запрещаю тебе это как отец!
— Я все-таки пойду.
— Ах, пойдешь?! — Он вскочил с места и затопал ногами. — Тогда вон из моего дома, щенок! Ты мне больше не сын! Вон отсюда, вон, вон!!
Не помню как, вылетел я из кабинета. Мелкая простудная дрожь сотрясала меня.
— Глеб, Глеб, успокойся!.. — уговаривала мама, обнимая меня, а сама вдруг тоже начала дрожать.
— Собери мне, мама, что-нибудь, я ухожу… Ухожу навсегда! — выкрикнул я почти истерически.
А мама уже пришла в себя.
— Только без глупостей, Глеб, иди к себе, я все улажу.
Я не двигался. Мама подтолкнула меня. Да, пожалуй, и лучше было остаться сейчас одному. На ходу до боли крепко пожал Лилину руку и вошел к себе в комнату.
Ну, вот и все. Как бы там мама ни улаживала, оставаться дома нельзя. Страшно было даже подумать: выйти в столовую к обеду и встретиться с отцом… Нет, нет, решено! С мамой и Лилей буду встречаться, а с отцом… Вдруг снова кольнула жалость. Отец!.. Но кто же виноват? Не знаю… может, я. Даже если так, оставаться нельзя.
Прислушался… в столовой снова наступила тишина. Снял со шкафа чемодан, который брал когда-то в пионерский лагерь, бросил в него белье, носки, рубашки. Не мог удержаться, положил сверху несколько любимых книг: Чехов, Марк Твен и «Что делать?» Чернышевского… Сам-то роман, по-моему, довольно сентиментален, но Рахметов мой любимый герой. Вся моя сила воли — от Рахметова.
Ну, что еще? Кажется, все… Обвел комнату последним взглядом. В носу защекотало. Покраснел от неожиданной мысли: а ведь я самым настоящим образом сентиментален. Вот тебе и Рахметов! Сердито нахлобучил кепку и бросил из окна во двор пальто и чемодан. Высота небольшая, первый этаж. Затем привычно перемахнул через подоконник. Тоже, наверное, в последний раз…
Бессознательно брел в каком-то определенном направлении, будто подчиняясь таинственному шестому чувству, какое бывает у голубей, безошибочно летящих к своей голубятне. Очнулся, когда увидел перед собой здание цирка. Так вот где теперь моя голубятня…