Мне нравилось таскать в манеж свежие, пахнущие смолой желтые опилки, разравнивать их граблями, выбивать ковры, раскатывать на барьере дорожки. Это работа парней. Девчата вешали занавески, мыли окна и места для зрителей. Павлик категорически заявил: белый клоун — интеллектуальный человек и не приспособлен для выбивания и таскания. Он все больше сидел на местах, покуривал и острил. И только когда в зоне работ появлялся кто-либо из начальства, интеллектуальный человек хватал корзину с опилками и натужно кричал:
— А ну, ребятки, давай нажмем! Не отставай, родимые!
Когда работу закончили, был зачитан список счастливчиков, удостоенных чести стоять вечером на представлении в проходе в специальной цирковой рабочей одежде — в униформе, и помогать выпускникам в их выступлениях. Конечно, всем хотелось в униформу, но требовалось только восемь человек. Я остался за бортом. Зато Павлик получил головокружительное назначение — роль шпрехшталмейстера. Шутка ли, он будет стоять впереди всех униформистов в черной бархатной толстовке и объявлять номера программы. А может, даже подыгрывать клоунам. Везет же этому Павлику!
Наступил вечер. Все было готово к началу представления. Цирк сверкал чистотой и выглядел очень нарядным. Был приглашен духовой оркестр. Народ заполнил все места до отказа. Непонятно — то ли это были родственники и знакомые выпускников, то ли неизвестно как просочившиеся жители окрестных улиц.
Павлик с программкой в руке сновал, как ткацкий челнок, из кабинета директора за кулисы и обратно. Вид у него при этом был такой деловой, что кто-то крикнул ему с мест:
— Товарищ директор, давай начинай!
Павлик покраснел от удовольствия.
— Ничего не могу поделать, граждане, еще не приехала приемная комиссия из Центрального управления госцирками.
Наконец комиссия приехала и долго рассаживалась в фанерной ложе. На манеж вышел заведующий учебной частью, высокий худощавый человек с энергичным лицом Шерлока Холмса. Он произнес краткое вступительное слово, в котором наиболее сильно прозвучало набившее оскомину сравнение студентов-выпускников с оперившимися птенчиками, улетающими из родного гнезда. Сравнение очень растрогало сидевших на местах домашних хозяек, и, когда на манеже появился Павлик в бархатной толстовке, они, приняв его за оперившегося птенчика, наградили шумными аплодисментами. Павлик ничуть не смутился. Он поклонился, затем втянул носом как можно больше воздуха, словно собрался глубоко нырнуть, и оглушительно рявкнул на весь цирк:
— Программу выпускного вечера открывают крафт-акробаты братья Серво-ол!
Нестройно грянул оркестр, и на манеж выскочили поразительно непохожие друг на друга два брата-акробата.
Братья выступали с необычайным подъемом. Им дружно хлопали за каждый трюк.
Представление разворачивалось стремительно. Один за другим вылетали на манеж Ольмедо, Юмфи, Райт, Николини… Павлик еще до начала представления открыл мне секрет происхождения всех этих псевдонимов. Секрет был прост: братья Сервол — это Сережа и Володя, прыгуны Юмфи — Юра, Миша и Федя, эквилибрист Ольмедо — Олег Медведев, наездница Райт — Рая Терентьева.
Чушь какая-то! Собираемся избавиться от иностранцев, а сами изобретаем какие-то дурацкие псевдоиностранные ярлыки. Правда, сходство с иностранцами на этом и кончалось. Не было у наших той галантности манер, лоска и расфранченности, какая отличала артистов-иностранцев в программе Первого цирка. Там костюмы ослепительные, все в блестках. У наших трусики да маечки. Вроде бы спортивный стиль. Бедновато, конечно.
Позднее я узнал: отсутствие блесток на костюмах выпускников объяснялось не столько бедностью, сколько все еще остававшимся пролеткультовским отношением ко всему красивому, как отражению буржуазной культуры. Вот и в цирковых костюмах шик рассматривался, как буржуазный пережиток.
Зато в остальном наши ребята с лихвой возмещали отсутствие лоска такой широтой натуры, такой чисто русской удалью и так отчаянно бросались выполнять сложные трюки, что я с гордостью поглядывал вокруг. Так и хотелось крикнуть: «Я тоже студент этого техникума!»
Но вот и долгожданные клоуны, Стефан и Анатоль, — традиционная пара, белый и рыжий. Они еще не закончили своего выступления, а мне уже стало не по себе. Невозможно было сравнить этих Стефана и Анатоля с Максом и Мишелем. Земля и небо! Стефан — какой-то бесцветный, маловыразительный. А размалеванный Анатоль? Далеко ему было до Мишеля! Кривляка… Тоже пытался смешить и даже показывал фокус с яйцом, но разве так, как Мишель? Зрители-то смеялись, а мне было не до смеха.