Серж объявил клоунаду. Я замер. На сцене появился Роберт. Между ним и Сержем завязался неотвратимый обмен салонными вежливостями и возмущениями по поводу опоздания рыжего. Но вот на сцену, задыхаясь не то от спешки, не то от волнения, ввалился Зайков. Ну и комедия! До чего же нелепая фигура. На нем мой клетчатый костюм и мои огромные ботинки. Лицо размалевано под обезьяну. Живот надорвешь глядеть, как он боролся с необъятным пиджаком, неудержимо сползающим с его худых узких плеч, как то и дело сваливались с его ног неправдоподобные ботинки. Отчаянно выдавал он высочайшим фальцетом разные «зачепился» и «чебуретка». Хохот публики казался опять мне просто оглушающим. Черная зависть, словно паук, вдруг зашевелилась в башке, стала опутывать мозг липкой паутиной. Ох этот Зайков! Кажется, у него больший успех, чем у меня? Я уже страдал, наблюдая, как Колька и Роберт доводят зрителей чуть не до истерики. Они ушли со сцены, сопровождаемые гомерическим хохотом и громом аплодисментов. Так подсказывал мне мой воспаленный завистью слух.
На сцене суетились акробаты-вольтижеры, выдавали «на всю железку».
Но мне было не до них. В ушах неотвязно звучал хохот зрительного зала, вызванный Зайковым. Я вдруг пожалел, что дал Кольке костюм и ботинки. И тут же мне стало стыдно. Тихонько пробрался между рядов к выходу, пошел за кулисы.
Колька, уже разгримированный, сидел в темном углу сцены на бутафорской садовой скамейке.
— Ну, Коляй, поздравляю!
Зайков посмотрел на меня подозрительно:
— Ты это серьезно?
— Не веришь?
— Конечно. С чем тут поздравлять?
Меня передернуло от возмущения:
— Знаешь, друг, брось кокетничать…
Колька болезненно сморщился:
— Эх, Глеб, Глеб! От тебя-то уж никак не ожидал… — Колька резко повернулся ко мне: — Давай начистоту… Ну, что хорошего в этих наших выступлениях?
— А что плохого? Люди помирают со смеху…
— Так уж и помирают… — усмехнулся Колька. — Подумай, чем мы вызываем смех? Глупостью. «Чебуретка», «сломанался» — и вдруг раз батоном по башке!..
— И Мишель бьет…
— Если хочешь знать, твой Мишель тоже дурака валяет. Разбивать сырые яйца на лбу — не жалкое ли занятие? Но он мастер, отнять нельзя, профессиональный актер, образ какой-то создает. А мы что? Какое у нас актерское мастерство? Даю голову на отсечение: возьми любого с улицы, наряди, раскрась, как нас, и выпихни на сцену, и все будут, как ты говоришь, помирать со смеху. Да и кто смотрит нас здесь, в этом клубишке? Неискушенные сезонники… А ты представь себе наше выступление на арене Первого цирка…
Я представил. Мне стало не по себе. Выходило, Колька прав. Может, поэтому я еще больше разозлился. Уж очень жаль было расставаться с радостью первого успеха. И вообще, стоило ли уж так придираться, ведь мы только-только начинали.
— Нытик ты, Колька! Впереди три года учебы. Придет и мастерство. И образ создадим. Об этом позаботятся…
— Кто?
— Кто, кто… Ну, автор, режиссер.
— А ты уверен, они у нас будут?
— Обязаны быть!
— Ну-ну!.. — Колька встал и насмешливо поклонился: — Спасибо за оптимизм!
И ушел. Фома неверующий… А ну его!
Но чем больше я злился, тем сильнее наседали на меня сомнения. Я повторил Павлику весь наш разговор с Колькой. Павлик прямо позеленел.
— Гнать его надо из техникума в шею! Мишеля критикует… Не нравится ему!.. В последний раз тебе говорю: не слушай ты эту дохлятину!..
И после паузы:
— Я слышал разговор завуча с Генрихом. Генрих в панике. Летняя практика на носу, а сколько раньше ни выезжали студенты на практику, всегда в газетах долбали клоунаду. Ты бы видел, как Генрих клялся!.. Спорим на что хочешь, не сегодня-завтра будет у нас режиссер.
Ах вот как? Ну, тогда держись, Коляй!
⠀⠀
⠀⠀
9
⠀⠀
Сегодня первое знакомство с режиссером. В техникум приглашен для постановки клоунских антре заслуженный артист республики Модест Лазаревич Каракумский.
В классе гудение, как в пчелином улье. В воздухе целый рой оптимистичных предположений. Колька старался не встречаться со мной взглядом. Шалишь, брат! Я дернул его за рукав: