— Как самочувствие, скептик?
Скептик неопределенно пожал плечами и отошел. Да, Коляй, тут уж, как говорится, нечем крыть.
К моему удивлению, Павлик недовольно фыркал:
— Чему обрадовались? Знаем мы этих драматических…
Но никто его не поддержал. Все ждали режиссера с трепетом. То и дело поглядывали на дверь, хотя знали, звонок еще не скоро.
Неожиданно, еще до звонка, дверь распахнулась, и в класс влетел невысокий коренастый человек с кавказскими чертами лица.
— Здравствуйте, студенты! — весело крикнул он, сверкая черными глазами.
Все в панике бросились по местам. Каракумский широко улыбнулся, энергично потер руки и начал беспорядочно мотаться по классу.
— Друзья мои, искусство не терпит равнодушия! — с необычайным подъемом заявил он. — Бодро, весело, непринужденно — вот лозунг настоящего артиста! А главное, смело. Дерзайте, студенты, ломайте привычное, косное… Дайте волю вашей фантазии, вашему воображению, темпераменту. Так рождаются шедевры.
Он окинул класс молниеносным взглядом и вдруг подскочил к фанерке с объявлением.
— Вот, пожалуйста! Возьмем хотя бы это…
И уже очутился у пианино, и уже что-то наигрывал и что-то мычал себе под нос. Все молча переглядывались.
— Готово! — закричал Каракумский и стал громко выпевать слова объявления, непостижимым образом укладывая их в размер популярного вальса Штрауса.
Вот так, друзья мои! — радостно засмеялся Каракумский. Глаза его сияли, как у старателя, выхватившего из земли крупный самородок золота. — А ну-ка давайте все вместе!
И класс, сначала нестройно, а затем, увлеченный кавказским темпераментом режиссера, горланил все громче и веселее лихо изобретенную нелепую песенку. Стало шумно и весело, как на вечеринке. Исчезла скованность, напряжение, исчезло ощущение официального урока. Веселились вовсю, а Каракумский изобретал всё новые и новые задачи, и класс выпевал казенные слова объявления то смеясь, то угрожающе, то печально. Каракумского несло дальше, он заставил всех по очереди выкрикивать по одному слову из объявления.
— Смелее, друзья мои, ярче, выразительней! — орал он.
Тут вскочил с места Павлик и выдал свое слово геликоновым басом.
— Молодец! — завопил Каракумский.
Тогда сорвался с места рыжеволосый Мишкин. Изобразив на ходу целую серию комических выражений лица, он присел на корточки и выкрикнул свое слово петухом. Каракумский пришел в экстаз.
— Превосходно, мой огненный друг, великолепно! А вы почему мало активны, юноша? — подскочил он к Зайкову.
Только тут я заметил: Колька совсем не принимал участия в общем галдеже. Наскок Каракумского застиг Кольку врасплох, он покраснел и мучительно напрягся в поисках ответа. Выручил Кольку прозвеневший звонок. Каракумский исчез из класса так же быстро, как и появился.
Некоторое время все молча смотрели друг на друга. Но вот Максим Паршонок, кривляясь, подскочил к Зайкову и пропел:
— А вы почему мало активны, юноша? — и подмигнул классу: — А отличник-то и растерялся…
Все засмеялись. Колька презрительно фыркнул:
— Фигляр!
— Кто фигляр? Я фигляр? — вспетушился Максим.
— Ты тоже, — не снимая презрения с лица, ответил Колька.
— Позволь, позволь!.. — вдруг возмутился Павлик, — Что значит тоже? А кто тут еще фигляр? — угрожающе подступил он к Кольке.
— Я тебе отвечу, — вмешался Андрей Глушко. — Да все мы тут кривлялись, как фигляры. А если честно, то и он…
— Но-но!.. — оборвал его Павлик. — Соображаешь, что говоришь? Он заслуженный… И вообще мировой парень.
— Он гений, — подтвердил Загорский. Роберт давно уже обнаруживал склонность ко всему необычному.
Андрей усмехнулся:
— Гений он или нет, не знаю, но загиб у него есть, это точно.
— Это еще неизвестно, — возразил Жора Вартанян. — Почему загиб? А может, он нас расшевелить хотел?
— Факт! — закричал Павлик. — А вы ни черта не поняли!
— А вы, Зайков, ни черта не поняли!.. — опять подскочил к Кольке Максим.
Он, видно, считал, что задирать худого, костлявого Зайкова безопасно. Колька сделал вид, что вообще не замечает Максима.
— Раз никто ни черта не понял, зачем спорить? — смешно сморщил лицо Мишкин. — Пока что было весело, посмотрим, что будет дальше.
После перерыва Каракумский влетел в класс все с тем же отчаянным блеском в глазах, но даже и не вспомнил о категорическом запрещении ломать столы, скамейки и стулья. Он взялся за басни Крылова. Мы рычали львами, кричали ослами, каркали воронами.