Я исполнял сценки с Зайковым. С ним было легко, и получалось неплохо.
Занятия, занятия, с утра до вечера! А вечерами часто выступаем в концертах.
В конце дня валюсь на свой топчан, что называется, без рук, без ног. Усталость грандиозная и приятная.
Как же не права Лиля, презирая мое будущее!
Будущее!.. Конечно, многое тут еще неясно. В одном только убежден совершенно и окончательно: я раб цирка, раб навсегда! Как можно не любить цирк — яркое, здоровое, жизнерадостное искусство!
Понял бы это мой отец, не мучились бы они с мамой. Особенно жаль маму…
⠀⠀
Мама опять пришла в воскресенье.
И опять мы с Павликом сидели в нашей комнате, но на этот раз не курили. Я бросился к маме, она поцеловала меня и радостно засмеялась.
— Ну, Глеб, плохо это, хорошо ли, но твоя настойчивость взяла верх. Отец согласен на все. Собирайся, идем домой.
Я растерялся: радоваться или нет? Нелепо же думать, будто отец «перековался» и полюбил мою будущую профессию.
Мама без труда прочитала мои мысли.
— Не бойся, Глеб, отец не будет укорять тебя. Он смирился.
Смирился?.. Вот именно. Так что же, идти или… Впрочем, сколько можно мучить маму? Как она сейчас счастлива!
— Хорошо, мама.
Молчавший до этих пор Павлик вдруг сорвался с места:
— Зря вы все это затеяли, тетя Лена! Разве Глебу здесь плохо? Скажи, Глеб, плохо тебе здесь?
— Нет, нет, Павлик, я пойду.
Схватил свой чемодан, но Павлик вырвал его у меня:
— Ты сначала разведай, что и как. Может, еще вернешься.
— Он не вернется, — сказала мама. — Но чемодан можно и потом.
Я взглянул в окно. Валил мокрый снег, на дворе была слякоть. В передней Павлик подал маме пальто. Мама нервничала, торопилась. Я помог застегнуть ей боты. На улице едва поспевал за мамой, так быстро она шла к трамвайной остановке.
Вот я и дома. С трепетом вошел в столовую. Отец сидел в кресле и читал газету. Он не слышал моих шагов.
— Здравствуй, папа!
Он как-то странно дернулся, но быстро овладел собой. Отложил газету в сторону, но не встал и не обнял меня.
— Здравствуй, Глеб!
Наступила пауза. Я переминался с ноги на ногу.
— Что ж стоишь? Садись.
Я сел на краешек стула. И снова молчание. Свет падал из окна отцу на стекла пенсне, они сверкали, и за этим сверканием не видно было глаз: добрые они или нет? Молчание становилось тягостным.
В столовую вошла Даша, поставила на стол суповую миску и стала с жадным любопытством разглядывать меня.
— Вырос-то как, батюшки, ну прямо жених! Ступай вымой руки, обед на столе.
С радостью ухватился за Дашино предложение. Руки мыть умышленно пошел на кухню. Даша у плиты гремела сковородой.
— Даша… ты, случайно, Лилю не видела?
— Видала надысь на набережной. Гуляли они вдвоем…
Аж сердце замерло.
— С кем, Даша, с кем?!
— Видать, с подругой. Веселые такие, хохочуть…
Фу-у, отлегло… С подругой… А меня совсем забыла.
Хохочет…
В столовой отец и мама уже сидели за столом. Я сел на свое прежнее место. Отец снял пенсне, глаза были недобрыми.
Первое съели молча. Наконец отец заговорил:
— Ну рассказывай, чему вас там учат?
— Специальным предметам.
— Каким именно?
— Мастерству актера, технике речи, акробатике, жонглированию, даже балету…
— Это все?
— Есть еще общеобразовательные, но нас с Павликом освободили…
— Почему?
— Окончили среднюю школу.
— Значит, там есть такие… даже не имеют среднего образования?
— Есть с семилеткой и даже меньше.
— Почему же их приняли?
— Мальчишки… Нужны верхние. Они здорово сальто крутят.
— Слышишь, Лена? — фыркнул отец. — В основном там сальто крутят эти кувыркашки! И мой сын среди них.
Я положил на стол вилку и отодвинул тарелку. Мама всполошилась:
— Владимир, ты же обещал?
— Что я обещал? — вскипел отец. — Пусть делает что хочет! Но я не могу переменить мнение об этом, с позволения сказать, техникуме!
Я выскочил из-за стола, бросился в переднюю, сорвал с вешалки пальто и кепку и вылетел во двор. Вслед мне несся отчаянный крик мамы:
— Глеб, подожди, Глеб!..
Я махнул рукой и зашагал по улице.
Теперь все! Окончательно… Не вернусь ни за что! Замысел отца понятен: постепенно давить на психику — вода камень точит. Но не сдержался он, выдал себе сразу.