Рассеялся розовый туман самодовольства. В начале практики все были в восторге от своих успехов. Очень всем нравилась роль повелителей настроения, способность вызывать смех. Это теперь удавалось всем. Да, год занятий с Василием Петровичем не прошел для клоунов даром. Научились они и общению с партнером, да и образы «белых» и «рыжих» стали ярче. Актерски выросли, и как исполняли теперь свои антре, их более или менее устраивало. Но все больше не устраивало, что́ исполняли.
После практики разгорелась дискуссия.
— Братцы, как вы думаете, — спросил однажды Андрей Глушко, — настоящие мы клоуны или просто фигляры?
Павлик возмутился:
— Дурацкая постановка вопроса! Если клоун не вызывает смеха — он не клоун. А мы вызываем. Значит, настоящие…
Андрей насмешливо посмотрел на Павлика:
— Сунься-ка ты со своим антре в Первый цирк, посмотрю я, какой ты настоящий.
— И сунусь! — закричал Павлик. — У нас с Сержем сейчас антре то же самое, что у Макса с Мишелем.
— Макс с Мишелем, — заметил Жора Вартанян, — выросли в старом цирке, а мы молодежь, студенты.
— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Павлик.
— А то, что им простительно делать старье, а нам стыдно дурака валять.
— Но-но, выбирай выражения! — закипел Павлик. — Дураков презирают, а нас обожают.
В углу раздался смех. Все обернулись. Смеялся Зайков. Павлик грозно подступил к нему:
— Да, обожают! Скажешь — нет?
— Скажу — да, — неожиданно согласился Колька. — Есть такая книжечка, название ее «Похвала глупости». Написал философ-гуманист эпохи Возрождения Эразм Роттердамский. Вот он утверждает этой книгой, что толпа обожает дураков.
Все засмеялись. Сраженный эрудицией Зайкова, Павлик не решился опровергать Эразма Роттердамского.
— Зажрались! — ворчал Павлик. — Не нравятся им классические антре!
— Классическое дуракаваляние, — сердито сказал Жора. — Чем вызываем смех? Унижением личности.
— Ну что тебе надо, что? — подступил к нему Павлик.
— Новое слово, вот что, — распалился Жора. — Где оно?
У всех, кроме Павлика и Сержа, давно уже тлел фитилек недовольства старыми антре. Первым взорвался Вартанян. Вскочил с места, отодвинул Павлика и завопил на весь класс. Даже выдал хранившийся подспудно кавказский акцент:
— Чем занимаемся — вах! Что делаем — да?!
— Что и полагается клоунам, — с обычной усмешечкой ответил Максим, — кривляемся, потешаем народ.
— А вам что надо, чтобы клоун доклады делал? — презрительно фыркнул Павлик.
— Жизнь бежит вперед, мы бежим назад! — вопил Жора. — Смотри, что происходит в стране: растут заводы, развивается техника…
— При чем тут техника? — возмутился Павлик. — То заводы, а то цирк, клоунада…
— Как при чем? — сказал Роберт. — Акробаты — тоже цирк, но они идут в ногу с жизнью, подвешивают трапеции к летающим ракетам, делают номера с мотоциклами, а мы?
— А мы мажем друг другу лица мыльной пеной, как сто лет назад, — сердито буркнул Андрей Глушко.
— А ты машину поставь, — язвительно усмехнулся Павлик, — пусть она тебе лицо мажет.
Захохотал Серж. Выпускник считал унизительным для себя вступать в спор с какими-то едва вылупившимися второкурсниками.
Когда Серж и Павлик удалились, мнение стало единодушным. Атмосфера накалилась. Все старались перекричать друг друга:
— Хватит!..
— К черту старье!
— Где же современная клоунада?!
Вперед вышел Роберт:
— А ну, двинулись к Генриху!
Вся галдящая орава ввалилась в фанерный кабинет директора. Генрих Савельевич растерялся:
— Что вы, ребята, успокойтесь! Идите заниматься, я подумаю…
И все поняли: Генрих бессилен.
Начался разброд. На занятия опаздывали, домашние задания не готовили, больше сидели на местах и хором пели утесовские песенки: «Гоп со смыком» и «С одесского кичмана».
А рядом, в манеже, кипела жизнь. Неистово трудились акробаты, жонглеры. Огромными усилиями добывали трюки, из которых будут потом строить свои номера, строить свое будущее, яркое, радостное.
Будущее клоунов казалось теперь тусклым, романтика поблекла.
И вот первая трещина — исчез Максим Паршонок. Два дня не появлялся в техникуме, две ночи пустовала его койка в фургоне. Хотели заявить в милицию, но выяснилось, вместе с Максимом исчезли его вещички. Значит, парень просто убрался восвояси, в родной Мозырь.
Уехал и Жора. Класс клоунады недосчитывался уже двоих. Генрих Савельевич запаниковал. Он куда-то кинулся. Ребята отнеслись скептически к этому рывку. Но вскоре Генрих Савельевич сообщил: