А у меня «Малыша» сменил «Чаплин». Эта кличка льстила моему самолюбию, я носил ее с удовольствием, О «барашке» никто и не вспоминал, и я смело, с торжеством проходил мимо Альки Воронковой и смотрел ей прямо в глаза. Но опять напарывался на насмешливый взгляд. И хоть ласково и тихо, но «барашек» по-прежнему срывался с ее губ. До чего же она оказалась настырная! Сколько раз хотел схватиться с ней и все откладывал. Как-то стыдно было связываться с девчонкой, ведь слабый пол.
Правда, Альке это определение никак не подходило. Слабость не в ее характере. Не та у нее жизненная закалка. Ее родители умерли в голодный год в Поволжье, и она выросла в детдоме. Волевой она человек и вскоре доказала это, когда нависла опасность над нашей будущей летней практикой в городе Калинине.
Опасность возникла неожиданно.
Первым узнал о ней опять же Павлик. Удивительная у него способность узнавать все раньше всех. Впрочем, секрет его постоянной осведомленности был прост. Техникумовская секретарша, тихая, скромная, застенчивая девушка, была неравнодушна к огромному, шумному Павлику с его широко распахнутым характером. Она-то и сообщила Павлику под страшным секретом о совещании Генриха со Слонимским.
Оба директора испугались, как бы сезон в Калининском цирке-шапито не провалился материально. И решили пригласить на лето именитых профессиональных артистов цирка. Так что вакансий для студентов-практикантов оставалось в программе цирка-шапито с гулькин нос.
Забеспокоился даже Павлик, хотя они с Сержем выпускники.
— А ты-то, Глеб, горишь, как спирт, — предупредил Павлик. — Знаешь, сколько Чаплинов в конвейере?
У меня померкло в глазах. И не только у меня. Среди студентов поднялась настоящая паника.
Вот тут-то и показала себя Воронкова. Сначала молниеносно собрала членов профкома, заручилась их согласием и в этот же день созвала общее собрание.
Чуть ли не за руки притащили на собрание Генриха Савельевича и Якова Борисовича и усадили за стол президиума. Они с недоумением переглядывались. Яков Борисович поставил перед собой на стол свой большой портфель и почти исчез за ним.
Собрание вела Алька.
— Слово для информации о летней практике, — объявила она, — предоставляется Генриху Савельевичу!
Генрих Савельевич удивленно крякнул и встал.
— Ребята! Я понимаю… Кто-то подслушал. Это нехорошо. Ну ладно. Все равно когда-нибудь надо было вам сообщить. Цирк-шапито — это большое дорогое сооружение. Его установка, эксплуатация, обслуживающий персонал, зарплата артистов — все это надо оправдать. А будут ли сборы?
— Будут! — твердо сказала Алька.
— А если не будут? Отберут у нас цирк через неделю — вот и вся ваша летняя практика. Артисты-профессионалы дадут сборы. И пусть немногие наши номера, но эти номера пройдут полноценную практику.
— А остальные? — крикнул кто-то.
— Создадим бригады, как прошлым летом.
— Опять бригады?! Опять сцены?! — орали чуть не все. — Не хотим! Даешь манеж!!
Алька встала и словно выросла на целую голову. Ну, вид! Жанна д’Арк, и только. Глаза горят, грудь вздымается, кулаки сжаты, вот-вот бросится в драку.
— Стыдно вам, Генрих Савельевич! — загремела Алька. — Мы вас так уважаем, так любим, а вы нас так недооцениваете! Артисты-профессионалы вам сборы дадут? Какие артисты-то? Думаете, вам пришлют Дурова, Лазаренко? Вам пришлют какое-нибудь старье. Неужели мы хуже? У нас есть все! Акробаты всех видов. — Алька стала загибать пальцы на руке: — Прыгуны, вольтижеры, першевики, полет, подкидная доска, жокеи, турнисты (и не просто, а над батутом). У нас есть жонглеры, клоуны и даже свой коверный. Что вам еще надо? А уж за качество номеров будем бороться. Затронута честь техникума. И мы не посрамим эту честь. Костьми ляжем, а создадим хорошие номера. И сами дадим сборы. Долой варягов! Да здравствует техникум!
Все глотки разверзлись, повторяя лозунги Воронковой. Генрих Савельевич встал и поднял руку. Все затихли.
— Ах, Воронкова, Воронкова! Честь техникума! Хорошо сказано… — сентиментальный Генрих привычно прослезился. — Что ж, я согласен с вами, ребята, меня вы убедили. Но дело не во мне. За весь финансовый успех отвечает Яков Борисович, он назначен директором цирка-шапито. За ним последнее слово.
Так вот кто злодей! Сотня глаз сверлила портфель, за которым скрылся Слонимский.
— Что скажете, Яков Борисович? — грозно спросила Воронкова.
Из-за портфеля медленно появилась такая знакомая всем голова с отвисшей нижней губой. Голова ответила не сразу. На ее лице промелькнул ряд неопределенных выражений.