— Глеб, ты человек! — закричал Колька и так сдавил человека, что я невольно поверил в Кольку как в сольного турниста. Два года занятий акробатикой, видно, не прошли для него даром.
Мелькают дни, времени не хватает. Техникум бурлит, клокочет. Осенью выпуск. Репетиции даже ночью. И у меня работы по горло.
Любопытный человек! Но нельзя же весь вечер только и делать, что болтаться между униформистами, натыкаться на них и падать. Кстати, и падать, то есть делать каскады, тоже надо уметь. Если передний каскад — падение на живот — не так сложен, здесь пассируешь себя руками, то задний каскад — падение на спину — ой-ой как неприятен!
«Любопытство» обязывает меня в будущих выступлениях влезать во все номера. Как комик я должен буду делать это «неловко». Проехаться на лошади, пробежать по проволоке, сорваться с трапеции и упасть из-под купола в сетку — все «неловко». Научиться делать в цирке все «неловко» под силу только очень ловкому человеку. Или трудолюбивому. Значит, репетиции с утра до вечера.
Частенько рядом со мной репетирует Воронкова. Помимо вольтижа на лошади, готовит еще один номер, так называемый «каучук». Зверски трудится, вырабатывает «каучуковую» поясницу, сгибается назад чуть не пополам — смотреть страшно. Я уже не сторонюсь ее.
Неожиданно мы с ней даже подружились. И потребовалась-то для этого лишь «гибель» «барашка». Произошло это тут же после возвращения с практики. Как-то после занятий получилось так, что мы вместе вышли из техникума.
— Тебе куда? — спросила Алька.
— Мне направо.
— И мне направо.
— А мне налево, — сердито буркнул я и повернулся.
Аля схватила меня за рукав:
— Да не буду больше называть тебя барашком, честное слово! Откуда я знала, что это тебе так неприятно? Ты же кудрявый…
— Давно надо было догадаться. Толстокожая ты…
— Ну извини…
— Да ладно уж… — махнул я рукой.
Она обрадовалась и взяла меня под руку. Я хотел освободиться, но она крепко держала мою руку. И засмеялась:
— Стесняешься с девчонкой под ручку идти?
Я сразу подумал: с Лилей бы не стеснялся… Аля вдруг убрала руку, словно прочитала мои мысли.
⠀⠀
⠀⠀
15
⠀⠀
Однажды во время репетиции зычный голос фейерверком вырвался из чьей-то акробатической глотки:
— Колышкин Глеб, к директору!
Генрих Савельевич встретил меня таким восторженным, таким сияющим взглядом, будто я совершил какой-то неувядаемый подвиг.
— Техникум, Колышкин, может гордиться тобой, — с надрывом в голосе сказал Генрих Савельевич, — тебе выпала большая честь, ты заменишь коверного в Первом московском цирке.
Я оторопел. Вот это честь! А справлюсь ли? Стало страшно. Но еще больше боялся выказать страх. Еще передумают.
Но Генрих уже написал что-то в блокноте, вырвал листок и отдал мне.
— Зайдешь к директору, он в курсе… Беги!
И я побежал. Бежал, как говорится, не чуя под собой ног. Бежал не останавливаясь, с упорством марафонца. Рядом громыхал трамвай — я не вскочил на подножку: казалось, трамвай идет слишком медленно.
В кабинет директора Первого цирка вошел тихо, но тяжело дыша. Директор, плохо побритый и еще хуже причесанный мрачный человек, удивленно взглянул на меня:
— Это еще кто такой?
Молча подал ему записку. Директор заглянул в нее и с трудом выдавил на щетинистом лице пародию на улыбку.
— Чаплин? Ну ладно. Смотри не оплошай, те-ехникум! Хоть рекомендован ты Управлением, скажу откровенно: на пушечный выстрел не подпустил бы тебя сюда, если бы не этот живоглот, осколок капитализма…
Осколком капитализма оказался немец Чаплин. По контракту он обязан был выступать не больше чем в двух представлениях в один день. Шли школьные каникулы. В Первом цирке давали ежедневно четыре представления. И Чаплин предъявил ультиматум: или освободите от двух лишних представлений, или платите сверх контракта. А сумму назначил несуразную, и это чистой валютой.
— Я бы его освободил от всех четырех и на все четыре стороны! — исступленно кричал на меня небритый директор. — Но некем заменить, понимаешь, некем! Что ни предлагают, все… вот вроде тебя. Ну ладно, иди к администратору, получишь пропуск и завтра же приступай…
Начало не очень-то ободряющее. И выступать, оказывается, буду только на детских утренниках. Но летел за кулисы как на крыльях.
Там царила обычная деловая суета, шел очередной утренник. За стеклом доски объявлений уже висели все четыре программки на завтра. Две из них заканчивались сообщением: «У ковра Чаплин». И в скобках — «настоящий». А две других имели несколько иную концовку: «У ковра Чаплин», а в скобках — «из техникума».