И хотя скобки смеялись мне в лицо и нагло кричали, что я артист еще ненастоящий, меня прямо заколотило от радости… и от страха. Первый московский цирк — святая святых для всех цирковых артистов. Выступать здесь — мечта даже самых маститых цирковых зубров. И вот здесь я, студент, цыпленок, даже еще не вылупившийся из скорлупы техникума.
Я плохо спал ночью, а утром, желтый и вялый, раньше всех приплелся в цирк и забрался в отведенную мне крохотную гардеробную. С трудом натягивал чаплинские штаны на негнущиеся ноги. И усики всё отваливались, будто приклеивал их первый раз в жизни. И все же с гримом и костюмом было покончено задолго до начала представления.
Маялся, маялся в одиночестве, потом спустился вниз, за кулисы, по знакомой каменной лесенке. Вот странно: ведь нс так давно, когда шла пантомима, стояли мы, студенты, здесь внизу и завороженно смотрели, как поднимаются и спускаются по этой самой лесенке артисты цирка. Артисты! Люди загадочные, казалось, гордые, недосягаемо величественные. А вот сейчас я сам артист, а чувствую себя жалким и ничтожным, в общем, еще хуже, чем тогда студентом.
Инспектор манежа был затянут в черный фрак, но своей солидностью, вернее, упитанностью напоминал борца тяжелого веса. Он окинул мою дрожащую фигуру быстрым взглядом и буркнул:
— Похож.
И больше не обращал на меня никакого внимания.
Униформисты смотрели на нового коверного, да еще из техникума, свысока, но с интересом. Со стороны внешности придраться было не к чему.
Я стоял в сторонке и старался взять себя в руки. Чем больше старался, тем хуже себя чувствовал. Обстановка, окружавшая меня, резко отличалась от обстановки в Калининском цирке. Все здесь было солидно, масштабно. Униформисты делали свое дело ловко, профессионально, и все же инспектор почти непрерывно покрикивал на них.
Из глубины конюшни доносилось вместе со специфическим острым запахом лошадиное ржание, фырканье и нетерпеливый стук множества копыт. В проходе переминался с ноги на ногу огромный слон мышиного цвета. С постоянством метронома он непрерывно кивал головой, отчего его большие бесформенные уши взлетали кверху, словно крылья какой-то неведомой доисторической птицы. Рядом со слоном стоял дрессировщик, долговязый энергичный иностранец, и что-то сердито кричал по-немецки рабочему, поправлявшему попону на спине слона.
Представление началось, и мое волнение усилилось. Вот и первая пауза, надо выходить. Колени дрожали, и я проковылял в манеж, неестественно подскакивая, словно шел босиком по битому стеклу.
Встретил меня восторженный крик. Он вырвался из сотен звонких детских глоток. И сразу страх исчез. Колени выпрямились. Хотелось прыгать, скакать, валять дурака. Круглый зрительный зал цирка вдруг вызвал забавное сравнение с огромной тарелкой. И вот я опять «в своей тарелке». Тысячи широко раскрытых смеющихся детских глаз смотрели на меня с восторгом и обожанием.
И я отдал им всё, на что был способен. В течение всего представления ни на секунду не присел на барьер, забавляя их, используя малейшую возможность. Выложил весь запас шуток и «экспромтов», накопленный в Калининском цирке. Работалось легко и радостно. Утренник, казалось, пролетел мгновенно.
Усталый и счастливый поднимался наверх. Инспектор крикнул мне вслед:
— Прошу тебя, не очень заигрывайся, помни: у нас четыре в день.
В этом деловом замечании не было и намека на похвалу, но оно говорило о том, что инспектор считает меня несомненным участником и дальнейших представлений.
Для меня началась жизнь, полная блаженства. Работал я с каждым днем все увлеченнее. С униформистами подружился, и они подыгрывали мне. Некоторые артисты разрешили вмешиваться в их номера и с одобрением отзывались о моем «вмешательстве». А слон даже полюбил меня. Правда, не бескорыстно. Когда слон появлялся в манеже, дети всегда бросали ему конфеты, печенье, яблоки. Я набирал их полные пригоршни, и громоздкий, неповоротливый на вид лакомка с непостижимой ловкостью забирал хоботом из моих рук сладости и отправлял их в свою бездонную пасть. Теперь, где бы он ни увидел меня, моментально тянул ко мне свой резиновый хобот.
Прошла неделя работы в Первом цирке, работы радостной, безоблачной. И у меня мелькнула дерзкая мысль: приглашу-ка на одно из представлений маму. А потом… Да, потом и отца… и Лилю. Может, я уже завоевал право на признание?
И вдруг неожиданный, просто ошеломляющий поворот событий.