Случилось это вчера, на втором утреннике. Я вышел в манеж после выступления слона. Кто-то из детей бросил в меня печеньем. Я погрозил шалуну пальцем. Тогда с другой стороны в манеж полетела шапка. Бросился бежать от летящей шапки, смешно подскакивая. И даже не представлял себе, к каким последствиям приведет это подскакивание. Тут же полетела вторая шапка, от которой я спасся, кривляясь еще забавнее. Эта игра неожиданно привела детей в такой восторг, что над манежем разразился целый вихрь из шапок, кепок, башлыков. Я спохватился и сел на барьер, но было поздно. В одну минуту манеж густо усеяли детские головные уборы. Униформисты разложили их на барьере, и дети под ругань родителей минут двадцать с криком и плачем разгребали кучи шапок, отыскивая свою. В течение всей этой тяжкой паузы инспектор манежа с вежливой улыбкой на лице шепотом отчаянно поносил меня.
Вечером, как обычно, я подошел к доске объявлений. Вот и все четыре программы на завтра. В глазах у меня потемнело, на всех четырех внизу стояло: «У ковра Чаплин (настоящий)».
Бледный и растерянный, вошел я в кабинет инспектора манежа. Тот, не глядя на меня, пробурчал:
— Директор просил передать: тебя вызывают в Центральное управление к заместителю управляющего.
Я криво усмехнулся:
— Значит, из-за шапок… по шапке?
— Не мог не доложить об этом, — пряча глаза, сказал инспектор. — Четыре представления в день, каждая минута на счету, а тут такая пауза. Антракт сократили, начало задержали…
Я решил бороться. С этим настроением и вошел на другой день в кабинет заместителя управляющего.
— Колышкин? — Заместитель почему-то усмехнулся. — Садитесь. Должен вам сказать, Колышкин, недоволен кое-кто вашей деятельностью в Первом цирке.
— Из-за одной паузы!.. — возмутился я.
— Почему из-за одной? Все ваши паузы кое-кому не понравились.
— Все? — растерялся я. — Кому же это?
— Коверному, немцу Чаплину! — расхохотался заместитель. — Такой он стал вдруг покладистый, согласился выступать на всех четырех представлениях и все за ту же плату. Вон как!
Заместитель перестал смеяться.
— Вызвал я вас вот зачем: поедете в Иваново-Вознесенск открывать новый, только что отстроенный цирк. Это для вас большая честь. Аудитория там ответственная: знаменитые текстильщики.
— А когда обратно? — не понял я.
— Куда обратно?
— В техникум.
— С техникумом, Колышкин, у вас покончено. Вы неплохо показали себя в Первом цирке. Можно считать, это ваша дипломная работа. Конечно, вы еще зелены, но задатки у вас хорошие. Может, рановато забирать вас из техникума, но что поделать, не хватает коверных. Ничего, в конвейере дозреете. Идите к делопроизводителю, получите книжку-договор. Вы теперь артист. Поздравляю и желаю успеха.
Заместитель встал и протянул мне руку, показывая, что разговор окончен.
Вот я и артист цирка. Теперь уже Чаплин (настоящий). Почему же не радуюсь? Да потому, что не так представлял себе расставание с техникумом.
Техникум! Мне грезился торжественный выпускной вечер: яркий свет, гирлянды цветов, смолистый запах свежих опилок, громкие нестройные звуки духового оркестра… И шутки, и смех, и счастье в глазах выпускников. Прощальные объятия, грусть, радость и клятвы… И слезы, детские слезы на пухлых щеках доброго, толстого Генриха. Где все это? Так буднично и одиноко ухожу из родных стен.
Что-то невесело начиналась моя карьера. Артист, а еще зелен, и надо дозревать… И вдруг я возмутился. Вот нытик! Радоваться надо, а не скулить. Видно, не очень зелен, если доверяют мне такой большой город, да еще открытие нового цирка.
Теперь уже шевельнулась гордость. Но только шевельнулась и тут же сменилась страхом: оправдаю ли доверие?
⠀⠀
⠀⠀
16
⠀⠀
Поезд тащился со скоростью загнанной клячи. Рассохшийся вагон скрипел и вздрагивал на стыках рельсов. Вздрагивало и пламя стеариновой свечи, вставленной в фонарь над дверью, разделявшей вагон на две половины. Лежать на узкой деревянной полке без всякой подстилки было жестко. Свернутое пальто я положил под голову. В щель над скошенной рамой окна врывалась струя воздуха и обдавала холодом. Я не спал; иногда задремывал, но поминутно просыпался и вслушивался в храп пассажиров, переполнявших вагон. Ночь казалась бесконечной. Мы останавливались не только на станциях, но и на каждом полустанке.
В Иваново-Вознесенск поезд прикатил в пять утра. Продрогший и невыспавшийся, вышел я на перрон с двумя чемоданами и тросточкой. Один чемодан был большой — это подарок тети Поли. В день отъезда мама принесла несколько пар белья, рубашек, носков, даже одеяло и небольшую подушку. Отказаться от этих вещей значило смертельно обидеть маму. Все это с трудом влезло в большой чемодан. В другом моем, пионерском, разместилась вся экипировка Чаплина и гримпринадлежности. Мама поехала со мной на вокзал; она стояла около вагона с набухшими от слез глазами. Вид у нее был такой скорбный, будто она провожала декабриста в далекую ссылку в Сибирь.