И вот сейчас я стоял на перроне Иваново-Вознесенского вокзала с двумя чемоданами и чаплинской тросточкой под мышкой и поеживался от пронизывающего утреннего холодного ветерка. Сошедшие с поезда пассажиры уже разошлись, перрон был пуст.
Я стоял и соображал, что делать, куда идти, когда ко мне подошел пожилой человек в длинном бобриковом пальто, помятой шляпе и с порыжевшим портфелем под мышкой.
— Вы Чаплин?
Я удивился. Но он кивнул на мою тросточку с загнутым концом.
— Узнать вас нетрудно. Я экспедитор из цирка. Давайте квитанцию на багаж.
Я не понял.
— Вот мой багаж, — показал на свои чемоданы.
— Это все? — По его лицу скользнула усмешка. — Не густо! — Он схватил чемодан поменьше. — Пошли!
Я отнял у него чемодан и дал нести тросточку. Мы прорезали насквозь вокзал и очутились на площади. Единственный извозчик, окруженный толпой приезжих, кричал: «Занят!» Оказывается, занят он был нами. Мы сели в пролетку, поставив чемоданы в ноги, извозчик дернул вожжами, лошадь рванулась и зацокала по булыжной мостовой.
Ехали молча, экспедитор не удостаивал меня разговором. Отсутствие багажа, то есть ящика с реквизитом, видно, унижало меня в глазах экспедитора.
Остановились на окраинной улице у небольшого одноэтажного деревянного домика. Экспедитор осторожно постучал в окошко. Пришлось постучать второй раз, и только тогда в окне появилось женское лицо. Некоторое время женщина прищуренно всматривалась и наконец, узнав экспедитора, скрылась в комнате. Загремели засовы двери. Мы в коридоре. Женщина в накинутом на плечи пальто встретила нас, прижимая палец к губам:
— Тише, детишки спят…
— Вот, хозяйка, привел вам артиста, — негромко сказал экспедитор.
— Батюшки! — почему-то воскликнула хозяйка, взглянув на меня. — Ну проходите, проходите.
— Я-то пошел, — сказал экспедитор, приподнял шляпу и вышел на улицу.
Хозяйка вошла в комнату. Вошел с чемоданами и я. Спертый воздух ударил в нос; на широкой постели похрапывал лысоватый мужчина. Рядом на кровати поменьше торчали из-под одеяла две детские головенки, а чуть дальше на детской кроватке разметался совсем маленький белоголовый малыш. Вся семья крепко спала.
— Туда, — шепотом сказала хозяйка и указала на дверь в противоположном углу комнаты. Самой двери-то не было, вместо нее висела пестрая занавеска. На цыпочках, осторожно, чтобы не задеть чемоданами и тросточкой загромождавшей комнату мебели, прошел за занавеску.
И вот оно, мое первое жилище, апартаменты начинающего циркового артиста. «Не густо», — сказал я, словно обращаясь к экспедитору и платя ему за насмешливое замечание о моем багаже. Комнатка очень чистая, но крошечная и скудно обставленная: кровать, стол у окна и всего один стул. «Камера-одиночка», — невесело сострил я. От камеры комнатку все же отличали немногочисленные бытовые детали: кисейные занавески на окне, там же цветы в горшках, под потолком розовый шелковый абажур, прикрывавший электрическую лампочку, а на стене портрет какого-то деда.
Я поставил чемоданы на пол и снял пальто. Вешалки не было. Бросил пальто на спинку железной покрашенной в голубой цвет кровати и сел на единственный стул. Зашевелилась занавеска, заменяющая дверь, в комнату просунулась голова хозяйки.
— Отдохните с дороги-то, — зашептала она, кивнув в сторону кровати, — спите пока.
И голова исчезла.
Кровать была покрыта ватным одеялом, верх которого сшит из разноцветных лоскутков, в головах лежала подушка в цветастой наволочке. Все было опрятно и чисто, но как-то странным казалось мне лечь в эту чужую кровать. Я остался сидеть на стуле. Еще раз окинул взглядом свое непрезентабельное жилище. Так вот она, романтика циркового быта! Но тут же подумал: не успел начать, уже требования. И вообще, какие у меня могут быть претензии? Еще неизвестно, чем я отплачу цирку даже за это скромное жилище? Как меня примет публика?
Меня вдруг стало клонить ко сну. Я облокотился на стол, уронил голову на руки и задремал.
Очнулся от ощущения, что кто-то ползет по моей спине. Рядом со мной стоял белоголовый малыш и катал у меня по спине небольшой грузовичок. Дверная занавеска бурно колыхалась, из-за нее то показывались, то опять скрывались две детские головенки, они приглушенно, почти беззвучно хохотали. А что было бы, если бы они знали, что я клоун?