Восьмая гардеробная была довольно просторной.
— Здесь, кроме вас, «два Брельон» — бронзовые люди и «пять Вельтонс» — жонглеры. Располагайтесь.
И Афанасий Иванович ушел.
Во всю длину правой стороны гардеробной, на невысоком от пола уровне, была прибита широкая полка. На ней уже расставлены небольшие зеркала и всевозможные коробки: с гримом, с пудрой, с вазелином. На спинки стульев, стоявших перед полкой, были накинуты полотенца, рубашки. Яркие пестрые костюмы — видно, жонглеров — были развешены на длинной деревянной вешалке, прибитой на противоположной стене. И там же у стены стояли большие ящики с реквизитом как подтверждение солидности их владельцев и как немой укор мне. Свободным оказалось местечко в углу. Я достал из чемодана свое зеркало и гримпринадлежности и расположил их на полке. А на спинку стула повесил чаплинский костюм.
Вышел из гардеробной и прошел в зрительный зал. Там на местах сидела группа по-особому пестро одетых людей. Конечно, это артисты. Слышались возгласы:
— А помнишь, в Саратове…
— Да нет, это было в Воронеже…
Наверное, знаменитые артисты. Большинство из них пожилые, даже старички. Подойти и сесть рядом — еще сочтут за нахала.
Сел в сторонке. Они не знали, кто я, и не обратили на меня никакого внимания. Из бокового прохода вышел Афанасий Иванович и подсел ко мне:
— Как ваше имя?
— Глеб.
— В этой сутолоке я не представился. Забот по горло. Инспектор манежа я. Завтра, Глеб, часиков этак в десять утра зайдите ко мне в гардеробную, тогда и договоримся, чем могу быть вам полезен в работе.
Лицо его осветилось хорошей, доброй улыбкой. Стало легче на душе. И вдруг с мест, оттуда, где сидели артисты, донеслось:
— Говорят, коверный прибыл, Чаплин.
— Это какой Чаплин, харьковский?
Отвечавший насмешливо хохотнул:
— Подымай выше, из техникума!
Воцарилась тишина, затем кто-то крякнул:
— Та-ак, докатились! Открытие нового цирка, и нате вам… О чем думают там, в Центральном управлении?
— Да погодите вы! Может, он талант необыкновенный.
— Необыкновенный — это точно. Говорят, явился с маленьким чемоданчиком и тросточкой.
— Это все?
— Плюс образование!
Все засмеялись.
— Неужели образование — это позор? — спросил я Афанасия Ивановича.
Тот вздохнул:
— Не обижайтесь на них, Глеб. Видите ли, «образованность» вызывает у наших старичков какую-то неосознанную обиду. Сложную жизнь они прожили, хлеб зарабатывали с малых лет тяжелым, рискованным трудом. Вечные странники — где и когда им было получать образование? А мастера отличные. Вот почему так болезненно относятся к «образованным»: мол, задаются они. Ведь что надо нашим старичкам? Всего-навсего уважение… Вы не устали с дороги-то? — неожиданно переключил он разговор. — Идите отдыхайте. Обедать заходите, тут на этой улице столовка есть… недорогая. Ну, до завтра!
И добрый старик затрусил к центральному входу.
⠀⠀
⠀⠀
17
⠀⠀
В день открытия я пришел в цирк за полчаса до начала представления. И убедился: профессионалы приходят значительно раньше. В восьмой гардеробной уже шумно. Одетые в свои красочные костюмы жонглеры Вельтонс в тесноте толкались, и кто-то кричал:
— Федька, отойди, измажешь!
Эта реплика относилась к младшему Брельону. «Бронзовые люди, два Брельон — два» были готовы к выступлению. Обнаженные, лишь в трусиках и тапочках, они с ног до головы были покрыты бронзовой краской. Она, видно, пачкалась.
В общем гаме мое «здравствуйте» не было услышано, или все сделали вид, что не слышали. Осторожно пробрался я в свой угол и обнаружил: рукав моей чаплинской визитки измазан бронзовой краской. Посмотрел на Федьку, он, видно, ждал этого и вызывающе спросил:
— Ну и что?
На его бронзовом лице отчетливо отражалось желание сцепиться со мной. Вельтонсы замолчали и с интересом ждали развития конфликта. Я пожал плечами:
— Ничего. Попробую отчистить.
Вельтонсы презрительно фыркнули и отвернулись. А Федька обнаглел:
— И так толкотня, а тут еще всякие… из техникума.
Я уже не мог равнодушно слышать поношение техникума.
— Что вам, голубчик, плохого сделал техникум?
— Плевал я на этот техникум! — нахально глядел мне в глаза Федька.
— А вот это уже хамство. За это бьют…
Вельтонсы враз повернулись. Федька вскинулся:
— Твое счастье, что я в бронзе.
— Это ваше счастье, милейший, не стану пачкаться.