Успех удивляющий. Удивляющий старых артистов. Ведь сильных трюков в номере нет, почему же такие овации? Старики пожимали плечами. А я радовался. Радовался режиссерской победе, торжеству актерского мастерства.
В Кольку-то, как в актера, я верил давно. Но вот Ира Калиновская поразила меня. Откуда у нее эта непосредственность, естественность поведения в манеже? Видно, «от бога», но и, конечно, здесь упорная въедливая школа Зайкова.
И вот наконец долгожданная конференция. Собрались в моей гардеробной. Не было не только круглого стола, но и стул-то один на всех. Посадили на него Иру, сами уселись на багажном ящике.
Сначала выработали программу конференции. Первый тезис выдвинул я: «Кто укажет недостатки — тот настоящий друг». Колька развил мой тезис: «Кто только хвалит — тот враг».
— Я не согласна! — закричала Ира. — Буду только хвалить. Неужели я враг?
— Женщинам скидка, — сказал я, предвкушая удовольствие от ее высказывания.
И первым взял слово. Начал как враг: расхваливал номер, расхвалил Кольку за режиссерскую фантазию и актерскую игру. Но особенно хвалил Иру; она улыбалась и краснела.
— А теперь как друг. Мало, Коляй, трюков на турниках. И слабоваты они. Ты же грозился перевернуть весь мир? Где же сложные трюки? Ведь репетировал «баноло», рекордный трюк турнистов. Будет он?
— Уж очень многого хочешь от меня сразу, — усмехнулся Колька. — Будем стараться.
— Давай теперь о тебе, Глеб, — сказала Ира. — Ты бесподобен, я так смеялась!
Это, кажется, все, что она хотела мне сказать.
— Ой, врагиня!
А Колька молчал.
— Что ж, Коляй, я жду.
Зайков начал не сразу.
— И я сначала как враг. Да, Глеб, смех вызывать ты научился. Актерское мастерство приумножил. И, не в пример мне, трюков добился.
— Это ты о каскадах? — живо спросил я. — Каскады моя гордость.
— И стыд, — Колька смотрел мне в глаза уже как друг.
— Не понял, — смутился я.
— Сколько каскадов ты делаешь за вечер? Десять, двенадцать?
— Ну, это, Коляй, холостой выстрел. Если бы, скажем, после четвертого не было смеха, ограничился бы тремя. А ведь и после десятого смеются.
— Над чем смеются, над кем, ты об этом подумал?
Вон куда закинул!
— Это неубедительно, Коляй. Каскады — цирковая специфика.
Колька усмехнулся:
— Не от специфики ли мы сбежали? Вспомни клоунаду.
— Зачем же так передергиваешь? «Чебуретка», «сломанался» — не специфика, дурной вкус. Каскады — мастерство, настоящая цирковая специфика. И делаю их не с бухты-барахты. В клоунаде было механическое кривляние, а здесь определенный образ.
— Какой?
— Спрашиваешь! Ты же его крестный отец. Не маши рукой, Чаплин не только внешность. Вспомни Чаплина в кино: гонимый, униженный человечек. Каскады и апачи здесь органичны.
— Вот именно. А не пора ли прийти к выводу, что униженный человечек и советский клоун понятия несовместимые?
— А можно без политграмоты?
— Хватит вам спорить, — вмешалась Ира, — это скучно.
— Подожди, Ира, — поморщился Зайков, — вопрос серьезный. Разве плохо, если клоун — человек с достоинством, уважаемый человек?
— Но это расходится с образом Чаплина.
— Тогда выбирай…
Я даже не сразу понял, что он хотел сказать. И вдруг возмутился:
— Ты породил, ты и убить хочешь?
— Время идет… Пора подумать о новых формах.
Ну мудрец! Чаплина долой… Какие такие новые формы? А ну его!
Я молчал. Молчал и Колька.
А дней через десять инспектор манежа встретил меня в цирке восторженным возгласом.
— Пляши, Глеб!
— Письмо?
— Нет, авизовка из Центрального управления. Открываешь, брат, летний сезон в Москве, в шапито. Вона!
Я сначала не поверил, сам заглянул в авизовку. Нет, все так. Страшно заволновался. Москва! Шутка ли? Предел мечтаний любого артиста. А главное, теперь-то уж меня увидят и мама и, надеюсь, Лиля. А там, смотришь, и отец…