Веселые чертики плясали в ее глазах. Как когда-то…
Я засмеялся, я захохотал. Хотелось ответить необыкновенно остроумно, но выпалил каким-то стандартом:
— Прошу к нашему шалашу!
А «шалаш» выглядел величественно. Огромная серозеленая волна брезента шапито круто вздымалась вверх. Фасад широкий, ярко и со вкусом разукрашенный. Масштабность этого сооружения должна была вызвать уважение и к артистам, выступавшим в таком солидном предприятии. Но мама и Лиля не обратили на величественный «шалаш» никакого внимания. Зато имела успех парочка давно заготовленных эффектов. Я заранее отдал контролерше пропуск на два лица. Договорился и со старичком билетером. При входе, пропуская вперед маму и Лилю, небрежно бросил через плечо:
— Они со мной…
Контролерша молча поклонилась.
А старичок билетер страшно засуетился:
— Не беспокойтесь, Глеб Владимирович, посажу ваших как нельзя лучше! — И засеменил к ложе.
Мама улыбнулась:
— Видимо, тебя здесь уважают.
— Времена меняются, — назидательно сказал я. — Теперь артиста цирка уважают не меньше, чем инженера или даже профессора.
Эти слова были явно адресованы отцу. И я надеялся, что они дойдут по адресу.
Довольный произведенным впечатлением, ушел гримироваться. Вернуться в ложу обещал во втором отделении, в котором не участвовал, оно было целиком посвящено дрессированным львам.
В гримировочной вдруг обнаружил: дрожат руки. А сегодня надо превзойти себя. Да, Коляй, как ни философствуй, успех клоуна определяется количеством смеха.
Я снял с вешалки совершённо новый костюм, сшитый к открытию, но ни разу не надеванный. Берег его для сегодняшнего вечера. Натянул хрустящую от крахмала рубашку, отутюженные штаны и визитку и подошел к зеркалу. Как шикарен! Даже слишком… Вдруг показалось, костюм мне «жмет». Он душил меня! С панической быстротой вырвался из его жестких объятий и, торопясь, нырнул в обжитой, старый. Сразу стало легче. Скорее, скорее покончить с мелочами — и вон из гардеробной, бежать от самого себя!
Я за кулисами. Вокруг товарищи по работе. Насколько легче на людях. Все проще, все преодолимей. Снова привычная атмосфера — смех, шутки и обычное творческое волнение.
Мне повезло. Зрители словно знали, какое огромное значение имеет для меня сегодняшний успех. На каждую шутку отвечали смехом, каждая находка вознаграждалась аплодисментами. И я развернулся. Все пошло в ход: и давно проверенные репризы, и неподдельные «экспромты», и, конечно, мои отлично освоенные каскады. Никогда еще не было у меня такого успеха.
В антракте техникумовцы смотрели на меня с изумлением:
— Ну ты дал сегодня жизни!
Я ворвался в свою гардеробную и стал торопливо срывать с себя костюм. Победа! Скорее!.. И вдруг успокоился. Куда спешить, дело сделано. Пусть мама и Лиля подольше потолкаются в антракте среди публики, послушают отзывы о моей работе. А затем уж я буду сидеть в ложе и слушать их отзывы. Так долго ждал этого момента, мечтал о нем, и вот сейчас захотелось продлить невыразимо приятное состояние предвкушения признания и триумфа.
Неторопливо возился с пробором, придирчиво посматривал на себя в зеркало. Одет прилично и со вкусом: серый коверкотовый костюм, галстук в тон и не очень крикливой расцветки.
Третий звонок. Пора. Мама и Лиля уже, конечно, в ложе. Я вышел из цирка через проходную и направился к главному входу.
Небо затянуло тучами. Ветер порывами налетал со стороны Москвы-реки и обдавал холодом и сыростью. Но мне было жарко. Жарко и весело.
Мама и Лиля стояли снаружи цирка.
— Вы же опоздаете! — закричал я. — А львы не любят опоздавших.
— Проводи нас, Глеб, мы идем домой, — сказала Лиля.
— А львы? Львы будут ходить на задних лапках.
— Вот этого и не хочет видеть Елена Васильевна.
— Узнаю свою мамочку, — смеялся я. — Ай-яй-яй, мучить животных!.. Хорошо, пойдемте, а по дороге я приподниму завесу над тайной, окружающей взаимоотношения укротителя с хищниками.
Мы шли, и я болтал без умолку, острил и сам хохотал. Только у выхода из парка вдруг заметил: какое странное выражение на лицах моих спутниц. Почему они молчат? Где же долгожданные комплименты, где признание моего триумфа? Я вдруг заволновался:
— Ну что же, мама, скажи мне что-нибудь?
Мама остановилась. Хотела что-то сказать, но губы у нее задрожали, и она заплакала:
— Глеб, милый, умоляю… Любой вуз, техникум… простым рабочим… только не это…
У меня перехватило горло, стало душно. Рванул воротничок, отлетела пуговица. Холодный ветер ворвался под рубашку, но легче не стало. Я быстро пошел к выходу. Мама и Лиля с трудом поспевали за мной.