Остановились на тротуаре. Лиля куда-то исчезла. Мы с мамой стояли молча. Тяжело вздыхали. Мама прикладывала к глазам платок. Платок был маленький, кружевной; мне подумалось, не хватит его…
Неожиданно откуда-то вынырнул черный силуэт такси, дверца открылась, из машины выскочила Лиля. Она взяла маму под руку и потащила в такси. Мама обернулась:
— Глеб, пойми… — но слезы душили ее.
Лиля усадила маму в такси. Я вдруг очнулся, схватил Лилю за руку и отвел в сторону.
— А ты, Лиля… — выдавил с трудом, — тоже думаешь так?
Лиля помолчала.
— В общем, да…
Ее равнодушный взгляд был направлен куда-то в сторону.
— До чего же я тебе стал безразличен! — с отчаянием вырвалось у меня.
Она опустила глаза.
— Ну почему безразличен? Но…
— Что «но»?
— Я скоро окончу институт и не представляю…
Она зябко передернула плечами. Я ждал, что она скажет еще, чем добьет меня окончательно, но тут раздался автомобильный гудок, шофер такси сигналил Лиле, звал ее в машину. Лиля тускло взглянула на меня:
— Ну, пока, Глеб.
Как-то неопределенно махнула рукой и торопливо зашагала к такси. Хлопнула дверца, мотор загудел, взял низкую ноту, стал повышать ее, и скоро эта нота слилась с другими звуками и растворилась в уличном шуме. Я медленно повернулся и пошел в противоположном направлении. Как автомат, передвигал я ноги и шел, не зная куда. Мне показалось, кто-то следит за мной, прячась в тени.
«Схожу с ума!» — подумал я.
⠀⠀
⠀⠀
20
⠀⠀
Бесцельно шагал я по тротуару, не отдавая себе отчета, куда иду. Впереди, сквозь сумерки, различались мачты и перекрытия Крымского моста. Низко над головой неслись грязно-пепельные лохматые тучи. Ветер, словно издеваясь, подхватывал с тротуара пригоршни пыли, газетные обрывки, конфетные бумажки и бросал мне в лицо.
С тупой монотонностью, в такт шагам, повторял я одну и ту же ужасную фразу: «Только не это… Только не это…»
Что же такое «это»? Неужели «оно» так плохо? Сразу возник перед глазами промокший от слез кружевной платочек мамы. Да, значит, плохо…
Появилась обида. На кого? Не на маму же? И не на отца… Они делали все, чтобы в моей жизни было «только не это». Баламут Павлик? Да нет, при чем тут он? Может, обида на Лилю? Столько лет дружбы… и такое равнодушие… Да ведь она права: девушка с высшим образованием и… жалкий клоун. Неужели все-таки жалкий? Выходит, так… Значит, обида на самого себя? Похвалялся: докажу! Доказал…
Я стоял облокотившись на перила моста и глядел на темную воду реки. Она бесшумно с безнадежным тоскливым однообразием все двигалась и двигалась вниз по течению.
Кто-то схватил меня за рукав, я вздрогнул от неожиданности. Алька! Откуда она взялась!
— Этого, Глеб, еще не хватало!
Она оторвала меня от перил и потащила вдоль моста.
О чем это она? Ах, вон что вообразила! Ну, до этого я еще не докатился.
Я был рад Альке. Мне очень сейчас нужен, просто необходим рядом человек. Любой. Лишь бы излить душу, вызвать сочувствие…
Мы шли по Садовой, и я рассказывал Але историю своего поступления в техникум, как получилось это случайно, наперекор воле родителей, как это отразилось на моих отношениях с Лилей. Оправдывал Лилю…
Аля слушала нахмурившись, никакого сочувствия на ее лице не отразилось. Она не перебивала меня, лишь дважды вставила короткие, резкие определения. О моих родителях сказала: «У них предрассудки», о Лиле: «Она тебя никогда не любила».
Неожиданно стемнело, стал накрапывать дождь. Аля окликнула извозчика, ехавшего рядом. Он остановил лошадь, слез с облучка, достал из-под сиденья брезентовый плащ с капюшоном, накинул его на себя и поднял сложенную веером крышу пролетки. Мы уселись под эту крышу, извозчик тронул лошадь. Яркий блеск молнии разорвал темноту, артиллерийский удар грома оглушил нас, и крупные капли дождя забарабанили по крыше пролетки. Начался ливень. Лошадь фыркала, встряхивала головой, из-под копыт ее летели брызги. Стихия разбушевалась. Молния все чаще разрывала небо. И при каждом ударе грома Аля хохотала и кричала:
— Смотри, Глеб, как хорошо-то! Нет, ты не бросишь цирк, ни за что не бросишь!
Было непонятно, почему Алька решила, что я хочу бросить цирк, и какое отношение к цирку имела эта разгулявшаяся стихия? Но раскаты грома и яркие вспышки молнии странным образом успокоили меня.
Мы подкатили к подъезду гостиницы. Аля спросила, в каком номере я остановился, и сказала, что утром обязательно забежит. Я выскочил из пролетки и, спасаясь от ливня, вбежал в вестибюль гостиницы. Обернулся. Сквозь стеклянные двери увидел: пролетка еще стоит, из нее выглядывает голова Али. Махнул ей рукой, и пролетка тронулась.