Но когда разошлись по домам и я остался один, настроение снова упало. Опять ночью не спалось, и утром, чуть свет, бежал в цирк. Снова и снова репетировал под неустанным наблюдением Зайкова, повторял все репризы.
Семь дней до открытия цирка прошли в напряженном, тревожном ожидании. В день открытия узнал у инспектора манежа: программу начинает эквилибристка на проволоке Маша Планетти. Вот кстати! Значит, свое выступление начну репризой «пародия на эквилибристку».
Номер Зайковых стоял в программе во втором отделении, поэтому все первое отделение они могли сидеть на местах и видеть мое творческое преображение.
Вечером Ира загримировала меня, Колька помог одеться и привязал тесемкой кольцо к подошве моего ботинка. Они придирчиво осмотрели мой вид и пожелали «ни пуха ни пера!» А у меня не было сил даже послать их к черту.
Представление началось. Вот закончила свое выступление Маша. Мой выход. Я перед зрителями. Приветственно поднял шляпу, как когда-то поднимал котелок. Где же смех, аплодисменты? При появлении Чаплина они всегда были. Да, стрижка купонов с капитала, нажитого Чаплиным, кончилась. Творческий капитал наживать уже должен был клоун Глеб Колышкин. А тут еще этот директор… Стоит в проходе, как памятник, сложил руки на груди и смотрит на меня во все глаза.
Я достал из кармана веревку и стал раскладывать ее на ковре. Когда продергивал конец веревки сквозь кольцо, руки дрожали. Стал скользить по веревке, отчаянно балансируя. Над Чаплиным здесь всегда смеялись, сейчас смеха не было. Это настолько выбило меня из колеи, что я сделал лишний шаг, и веревка выскользнула из кольца. Нагибаться и опять заправлять веревку в кольцо было бы слишком заметным. Да к тому же инспектор уже стоял около меня. Он достал повязку и завязал мне глаза. Что мне оставалось делать? Я пошел, как прежде, прямо по ковру, отчаянно балансируя, сорвал повязку и, как прежде, обнаружил обман. Конечно, наподдал ногой униформиста, он наподдал меня, я привычно взвился вверх и упал на спину. Вскочил, погнался за униформистом и, запутавшись в веревке, полетел лицом в опилки. Вот теперь зрители засмеялись.
Убежав за кулисы, схватился за голову. Что я наделал? Вот вам и клоун с достоинством… Опять пинки, опять каскады…
Во второй паузе начал было исполнять намеченную репризу и вдруг оборвал ее: показалось опять — никто не смеется. Растерялся, и начался какой-то кошмар. Снова превратился в Чаплина, вот уже получил пинок и «залепил» каскад. Дальше все шло как в страшном сне. Раздвоение личности. Словно в каком-то припадке метался я от Глеба Колышкина к Чаплину и обратно. Все намеченное было скомкано, все смешалось, зрители где смеялись, где недоумевали.
В антракте влетел в гримировочную, сел перед зеркалом, обхватив руками голову. Щеки пылали, лицо пошло пятнами, проступившими даже сквозь грим.
Скрипнула дверь. Я не решился обернуться. Ира оперлась руками на спинку моего стула. Через зеркало я видел ее глаза. Не было в них ни сострадания, ни сочувствия. Стыло презрение.
— Жалкий трус! — сказала она наконец. — Мы и не предполагали, что ты такая тряпка. Тебе не стыдно?
— Мне никогда еще не было так стыдно, как сейчас, Ирка, — пробормотал я. — Что же теперь делать?
— Надевай костюм Чаплина и продолжай разыгрывать униженного человечка.
— Мне сейчас не до шуток, Ира…
— Представь себе, нам тоже.
— Ну так как же быть?
— Дотяни как-нибудь этот эклектический бред до конца представления, — сердито сказал Колька, — а завтра возьми себя в руки.
— А если и завтра то же самое? Ведь нет… нет еще у меня правильного внутреннего состояния! Что может быть хуже — не смешной коверный!
— И все же надо твердо выполнять намеченное.
— До каких пор? Пока не выгонят из города?
— Пока не станешь смешным коверным.
Колька подсказывал единственно правильный выход. В самом деле, не возвращаться же к Чаплину? Отступать-то некуда.
Эклектический бред я дотянул кое-как. Колька с Ирой молчали. Ночь провел совсем без сна. Шарахался в мыслях из стороны в сторону.
Утром сел завтракать, еда не лезла в горло. Явились Ира с Колькой, веселые, будто вчера ничего не случилось. Шутили, смеялись. Затем гоняли они меня часа четыре кряду, повторяли все репризы.