Начались репетиции. Их потребовалось не много. Трюковую часть номера Аля давно отрепетировала, ей надо было только привыкнуть к необычной площадке.
Дирекция цирка, посмотрев номер на генеральной репетиции, одобрила его и вставила в программу вечернего представления. Вечером и дирекция и все артисты высыпали на места смотреть, как примут номер зрители. Я маялся в проходе, дрожа и ежась от волнения. Рядом со мной стоял Роберт. Он был олимпийски спокоен и даже, неизвестно почему, презрительно улыбался.
Инспектор манежа, напрягая связки, громко объявил новый номер Али Воронковой, причем оснастил свое объявление хвалебными эпитетами: единственный в своем роде, оригинальный!..
— С ума сошел! — зашипел я. — Неуместная реклама! Ведь неизвестно, что получилось… И кто его просил?
— Просил его я, — сказал Роберт. — А ты, Глеб, я вижу, слаб в коленках.
Теперь стало ясно: презрительная улыбка Роберта адресовалась мне с моим волнением.
А в это время униформисты выкатили в темноте на манеж нашу гордость — небольшой стеклянный бассейн, остроумно сконструированный в виде низкой широкой чаши. В середине чаши плавал в воде огромный бутон иераспустившейся лилии. С первыми звуками прозрачной мелодии Грига «Весна» вспыхнули лучи прожектора, осветив бутон. Медленно раскрылись лепестки лилии. На дне бутона в легком хитоне сидела Аля. Водопад желтых вьющихся волос заливал ей плечи и спину. Эффектное появление Али вызвало овацию зрителей. Роберт смотрел на меня, снисходительно улыбаясь. Ожившая Аля исполнила на плавающих лепестках лилии свои «резиновые» трюки. Каждый трюк сопровождался взрывными аплодисментами.
Как и чем можно было отблагодарить Роберта за его неоценимую помощь? Пока что купили будущему студенту скромный подарок — портфель с серебряной монограммкой, в ней теплые слова благодарности. Портфель вручала Аля. Роберт было возмутился: «Ни за что не возьму!» Но, прочитав монограммку, растрогался и портфель принял.
Сезон в Ленинграде шел к концу. Уже проводили Шурочку Клименко с ее воздушным номером в Минск. Роберт уехал в Москву. Там решил снять комнату и начать готовиться к экзаменам.
Однажды мы с Алей шли по Невскому. Проходили мимо газетного киоска. Я взглянул на его витрину и вздрогнул. За стеклом киоска среди фотографий популярных драматических и киноартистов висела фотография паренька в лихо заломленной шляпе.
— Смотри, Аля, неужели это я?
— Конечно, — сказала Аля, — Читай внизу: «Клоун Глеб Колышкин».
Я долго не мог прийти в себя. Что это — признание? Да, не иначе… Во всяком случае, признание в Ленинграде. Если бы так в Москве!
Я спросил у продавца, показав на свою фотографию:
— Много у вас берут этих фото?
— Бывает… берут, — сказал продавец.
— Дайте мне штук… двадцать.
Продавец вытаращил глаза.
— У меня их всего-то десять штук.
Я забрал все. И, как ребенок, раз двадцать в день вытаскивал из кармана карточку и разглядывал ее с радостным восхищением.
С нетерпением ждали мы окончания сезона. Так хотелось в Москву!
Но однажды к нам с Алей за кулисы пришел директор цирка и торжественно объявил:
— Я дал запрос в Управление, чтобы вас оставили в Ленинграде на зимний сезон.
Он снисходительно похлопал меня по плечу и ушел, неся на лице улыбку щедрого волшебника. Мы растерянно смотрели ему вслед.
— Да-a, видно, ленинградский экзамен продолжится, — вздохнул я.
Мы уже привыкли к мысли, что еще сезон проведем в Ленинграде, как вдруг пришла авизовка: мы направлялись в Москву открывать зимний сезон.
Неудержимо скакали от радости, как глупые вислоухие щенки.
Встретились в фойе с директором, он прошел мимо не здороваясь. Но в чем же наша вина?
⠀⠀
⠀⠀
27
⠀⠀
Снова Москва! После долгой разлуки. И сразу же сувенир. С вокзала в гостиницу ехали новым видом транспорта, который иначе, как чудом, не назовешь. Метро! Ослепительное сверкание люстр, обилие света, мрамора… Подземная сказка! Вот так подарок москвичам! Да и приезжим.
И опять мне авансом оказан почет: дали номер в гостинице. Але — тоже.
В номере быстро побрился, помылся, сменил свой дорожный костюм на серый коверкотовый. Визит предстоял серьезный: твердо решил не откладывать больше встречу с отцом.
Снял с вешалки плащ. В номер вошла Аля. Увидев меня приодетого, охнула:
— К отцу, Глеб?
— Да, Аля.
Сказал решительно, но рука моя никак не могла попасть в рукав плаща. Аля бросилась помочь мне, но и ее руки дрожали.