— Это у людей имеет своё название: чувство долга. Это и есть поступок в соответствии с моралью, — подсказала Орна, — но всё это так плавно переходит. Границы между инстинктом и моралью размыты.
— Нам, роботсмэнам, мораль вложили для того, чтобы мы свободней были в выборе поступка. Чтоб мы контроль над собой держали в применении изобретений и случаем не сотворили то, что может уничтожить жизнь, к примеру.
— Свободней! Какая ж тут свобода?! — развела руками Этна.
— Осознаём необходимость своих действий. Мы осознанно поступок выбираем. Тогда свободно поступаем, — Корэф не торопился, взвешивал слова. — Ну да. Мы держим себя в рамках. Абсолютной или безграничной свободы не бывает. Не может быть свобода безграничной хотя бы потому, что ограничен ареал и атмосфера, и инстинкты. Для человека это рамки его жизни, которые сплелись с тысячами таких же рамок других людей. Не успевают люди осознать, но сразу действуют, потому что инстинкты раньше родились, чем осознание и критика. Сперва взрываются, набрасываются, стреляют. И только после раскаяние наступает. Считаешь это ты свободой? Это не свобода. Это — вольница, беспредел, да просто озверение в человеке. Чего не смогут люди, так это овладеть собой. Мы собой владеем. Держитесь нас, спасение в роботсмэнах! — улыбнулся Корэф.
Орна высказалась смелее:
— Люди придумали различные психологические приёмы, философские учения, веру, наконец, чтобы якобы себя познать, но в действительности, чтобы владеть собой. Настолько человек в себе не уверен. Ведь вся мораль от Ветхого завета направлена на удержание в рамках зверя-человека.
Этна дополнила:
— Всё это действует, пока ничто не угрожает жизни или власти над людьми. А вера позволяет не самим собой владеть, она порабощает, и никакой свободы не даёт. В религии душа как будто бы действительно парит, но так, как змей бумажный на верёвке. Свобода — это только ощущение достаточности сил для самовыражения. А в ком нет сил, тот не свободен.
Орна решила уточнить:
— Свободу каждый понимает для себя в тех рамках обстоятельств, к которым он привык и приспособился. Человек не хочет приспосабливаться снова, пусть даже к снятию ограничений. Он снова приспосабливаться будет. Кто приспособился, не любит перемен. Так раб не знает, что делать со свободой. Он был свободен в хомуте, свободен от своей инициативы. А снятие хомута не означает избавление от тяжкого труда. Зато добавит сотню обязательств. Кулик болотный воспевает свою топь и никуда не отлетает, он в ней не тонет, в ней силён, и потому себя свободным ощущает.
Дебьерн прервал состязание, обратившись снова к Корэфу. Корэф сидел молча, думая о чём-то о своём.
— Корэф, вернёмся к теме возвращения спустя сто лет. Опустимся на Землю в прямом и переносном смысле. Готов ли ты к тому, что можешь встретить на Земле не научных оппонентов, а примитивных конкурентов из зависти или желания воспользоваться твоим трудом и выдать за своё? А если не удастся, то дело запороть, в архивах закопать, тебя оклеветать.
— До сих пор не сталкивался с этим. Не пришлось.
— Ты летишь в другой мир. В каждом мире устанавливаются свои порядки. Всё зависит от того, какие силы, какие нравы, какие правила там стали преобладать. Считаться с этим тебе придётся. Опасности всегда всплывают, откуда их не ждёшь.
— Хорошо, Дебьерн, спасибо, присмотрюсь. У нас с тобой ещё будут возможности подробнее о деле говорить и подготовиться получше к угрозе катастрофы. Надеюсь, ты мне и на Земле поможешь? Меня другое не волнует.
— По рукам! — Дебьерн протянул руку, Корэф в ответ её пожал.
Глава 3. Логика любви
— Этна, ты заметила, что стало легче передвигаться?
— Да, Корэф?.. Ты что-то спросил?.. Извини.
— Да так, мелочи. Вижу тебя редко. Где ты пропадаешь?
— Ты же знаешь мою любознательность. Везде хочу побывать, все уголки корабля осмотреть. Что где находится. Что за люди и роботсмэны с нами летят. Мне это важно.
— Это не любознательность. Это любопытство. С меня капитанского мостика и его клуба хватит. Там много интересных людей и роботсмэнов собирается. Многое можно узнать. Тебе не интересно?