Николай Миронов (Raizen)
Я - Красный сын
Глава 1. Красный рассвет
Первым меня настиг пронзительный шум.
Чудовищная, всепоглощающая какофония. Скрежет металла о металл, звучавший так, словно мне в ухо вкручивали ржавый саморез.
Однако в итоге это оказалось всего лишь скрипом дверной петли в соседней комнате.
Меж тем тяжелые, ритмичные удары, похожие на работу парового молота, сотрясали грудную клетку.
«Ч-что… Что происходит?»
Потребовалось время, чтобы понять: это бьется сердце женщины за соседней стеной. Мое собственное сердце не отставало, грохоча пугающе громко.
«Твою ж…» — мысль в голове тяжело ворочалась: — «Как громко...!»
Я попытался открыть глаза, но веки казались свинцовыми. Последнее, что я помнил — это асфальт. Мокрые и блестящие дороги ночного Петербурга, визг тормозов автомобиля, вылетевшего на «красный», и тупой удар, погасивший свет.
Я умер? Должен был умереть. Статистика ДТП неумолима, когда тебя сбивают на скорости под сотню.
Но, почему я всё ещё жив?
И этот запах…
Не думаю, что загробный мир должен пахнуть полынью, пылью и старым, слежавшимся деревом. И там вряд ли так громко жужжат мухи! Звук крыльев насекомого напоминал работу бензопилы!
Почему же так громко? Что не так с моим слухом?!
Я с трудом разлепил глаза. Резкий свет полоснул по сетчатке, заставив меня зашипеть и дернуться. Рука инстинктивно взлетела к лицу, чтобы прикрыть глаза, и тут произошло странное… Движение было слишком быстрым. Я не просто поднял руку — я буквально швырнул её к лицу, и кулак врезался в лоб с глухим стуком, от которого, казалось, должны были вылететь зубы.
«Ха?»
Но боли не было. Было лишь удивление.
«Что за...?»
Я лежал на узкой кровати с панцирной сеткой, накрытый лоскутным одеялом. Потолок был низкий, беленый, с трещиной, бегущей от угла, как река на карте. Сквозь небольшое оконце с мутноватым стеклом пробивалось солнце.
Знакомый вид… Словно в деревне у бабушки.
— Кх-х... Надо сосредоточиться, — произнёс я и сразу удивился.
— А?
Голос был чужим. Ломким, мальчишеским, но с какими-то странными обертонами.
Как вообще всё это понимать?
Я сделал глубокий вдох. Очередная волна запахов обрушилась лавиной. Запах навоза (где-то далеко, но отчетливо), запах печеного хлеба, картошки, молока… Запах дешевого табака-самосада, въевшийся в стены, запах машинного масла и... Запах сырой земли.
Не знаю, как я их все узнал, но мысли появлялись сами по себе. Мозг действовал с невероятной быстротой.
Деревня?
Я медленно сел, стараясь контролировать каждое движение. Тело казалось чужим, но не в том смысле, как бывает после долгой болезни. Оно было слишком отзывчивым. Словно меня пересадили из старых «Жигулей» за штурвал истребителя, и малейшее касание рычага грозило уходом в штопор.
Как так… Да что со мной?
Я посмотрел на свои руки.
Маленькие... Даже слишком! Это были руки ребенка лет двенадцати!
«Невозможно».
Паника, холодная и липкая, попыталась захватить моё сознание.
Я — учитель истории, сорокалетний мужик, черт побери! Какой, к дьяволу, ребенок?
Сон? Кома? Бредовые галлюцинации умирающего мозга?
Ничего не понимаю…
Я огляделся. Комната была бедной, но чистой. На стене — отрывной календарь. Цифры были мелкими, но я видел их так четко, будто смотрел в микроскоп.
«24 мая 1950 года». Среда.
Тысяча девятьсот пятидесятый?
«Что?»
Это какая-то шутка? Я попал в прошлое?
Взгляд скользнул ниже, на тумбочку. Там лежала стопка книг, перевязанная бечевкой, и газета «Правда». Заголовки пестрили лозунгами: «Великая сила сталинской дружбы народов!», «За высокий урожай — дело чести каждого колхозника!».
— Да вы шутите…
Я встал. Пол под босыми ногами натужно скрипнул, и этот скрип эхом отдался в ушах. Не могу понять, почему так обострился слух?
Я подошел к небольшому зеркалу, висевшему у рукомойника.
— А?
Из мутной амальгамы на меня смотрел вихрастый пацан.
Темные волосы, жесткие, как проволока. Черты лица правильные, но какие-то... Слишком резкие для деревенского мальчишки. И глаза…
Ярко-голубые. Пугающе голубые. В них не было того детского простодушия, которое ожидаешь там увидеть. В них сейчас плескался ужас взрослого человека, осознавшего немыслимое!
Вообще не узнаю!
Я невольно прикоснулся к щеке. Кожа была теплой. Я ущипнул себя. Больно? Нет.
— Хм…
Я сжал кожу сильнее. Еще сильнее. Пальцы побелели от напряжения, но боли не было! Я надавил ногтем, пытаясь проткнуть кожу. Ноготь согнулся, но на щеке не осталось и следа!
Что вообще со мной такое…
— Так, — выдохнул я: — Спокойно, Сергей. Включаем логику… Ты умер. Точно умер. И очнулся в пятидесятом году? Допустим. Ты ребенок и тебя невозможно поранить... И ты слышишь, как в соседнем доме, метрах в пятидесяти отсюда, кто-то наливает воду в стакан…