— Дальше, — сказал я, — надо перестать принимать эти узлы на холодную как окончательный результат. У вас часть дряни вылезает только после прогрева. Значит, и приёмка должна быть не только по схеме и прозвонке, а после рабочего теплового режима. Иначе вы будете гнать изделие дальше с чистой совестью, а оно потом всплывёт уже в секторе испытаний.
Соколов повернул голову.
— А тебя, я смотрю, уже и в порядок работы потянуло?
— Если неисправность повторяется, проблема уже не в одной железке.
Соколов помолчал.
— Хм.
Но спорить не стал.
Через сорок минут мы уже снова были у стенда. На этот раз всё делали без суеты. Сняли заглушку, перекинули силовой жгут через второй проход, сигнальный посадили отдельно, добавили крепление там, где раньше экономили одно движение монтажника. Некрасиво, да. Зато по делу.
Стенд включили.
Минуты пошли одна за другой. Пятая. Девятая. Двенадцатая.
Линия держалась.
На пятнадцатой Фёдор Михайлович снял очки и тихо сказал:
— Так…
Соколов не шевелился. Только смотрел на экран.
На двадцатой минуте стало ясно окончательно. Дрожание осталось, но не то. Основной уход ушёл.
— Ну что, — спросил я с усмешкой, — всё ещё лампы?
— Не радуйся раньше времени, — ответил Соколов автоматически, но уже явно и сам понимал, что поздно.
Он подошёл к столу, взял мой лист с пометками и несколько секунд молчал.
Потом спросил:
— Ты когда увидел, что дело не в одном стенде?
— Когда начал читать не только акты замены, но и соседние журналы. У вас везде смотрели местную причину. Никто не искал общую. В большом коллективе это нормально.
Соколов медленно кивнул.
— Хм… В точку. Потому что у всех сроки.
— Именно поэтому и надо искать общую причину.
Это он тоже понял.
Дальше всё пошло быстрее. Не потому, что я стал тут главным. Просто люди наконец увидели, что перед ними не очередной мальчик, который удачно ткнул пальцем в одно место, а человек, способный сшивать разрозненные куски в систему.
Мой мозг работал на совершенно иных скоростях.
Я забрал у Фёдора Михайловича ещё пачку журналов за прошлый месяц, у Анны Сергеевны — шаблоны и список уже собранных изделий по этому узлу, у техников — сводку по длинным прогонам. Потом вернулся за свой стол, разложил всё по порядку и через полтора часа уже видел картину целиком.
Проблема оказалась неприятной именно тем, что была не героической.
Не одна большая авария.
Хуже.
Цепочка мелких разумных компромиссов.
Тесно уложили — потому что так быстрее. Приняли на холодную — потому что горят сроки. Списали странность на лампу — потому что лампы действительно иногда сыпались. Прогнали дальше — потому что каждый участок видел только свой кусок.
Признать ошибку и не бояться последствий нужно тоже уметь.
И вот из этих мелких человеческих «в общем, сойдёт» уже начинала расти системная ошибка, в которой обычно разбирались всего несколько человек.
Я взял чистый лист и начал писать.
Короткий, жёсткий текст, который можно положить на стол любому начальнику без страха утонуть в словах.
«О повторяемости теплового ухода в узлах сопровождения и о недостаточности действующего порядка приёмки».
Дальше — по существу.
Что повторяется. Почему локальные замены не решают причины. Где именно сборка рождает дефект. Почему существующая приёмка ловит не всё.
Что нужно сделать сразу, без перестройки всей машины:
переделать маршрут силового жгута на уже собранных изделиях;исправить шаблон на новых;ввести обязательный прогон после рабочего прогрева для этого узла;отдельно отмечать повторяемость не по стенду, а по участку сборки и шаблону.
Лишнего я не писал. Пафос здесь был ни к чему. Две страницы. И всё.
Когда я закончил, в лаборатории уже начало темнеть. Людей меньше не стало, просто голоса стали тише. Кто-то ушёл в соседний зал, кто-то сидел над чертежами, кто-то спорил почти шёпотом у раскрытой стойки.
«Вроде сойдёт».
Я быстро пробежался по тексту ещё раз и отнёс его Лебедеву.
Он сидел у окна в маленьком кабинете, курил и просматривал какие-то бумаги. Увидев меня, молча протянул руку. Я отдал листы.
— Взглянем, — он читал быстро. Только на середине чуть задержал взгляд, потом дочитал до конца, снова вернулся к первому абзацу и прочёл второй раз уже медленнее.
— Петров… Это ты сам писал? — спросил он.
— Что вы… — ответил я. — Мне это надиктовал дух радиотехники из вентиляции.
— Не паясничай.
— Да, сам.
Лебедев затушил сигарету и постучал листами по краю стола.