— Что не так? — спросил я наконец.
— Ты ещё спрашиваешь… — он пожал плечом. — Фамилию твою сегодня услышали дальше, чем ты думаешь.
— Что в этом плохого?
— Зелёный ты ещё, Ваня… Очень советую тебе не решить раньше времени, что ты здесь незаменим.
В лаборатории ещё горел свет. Кто-то правил схемы, кто-то возился у вскрытой стойки, кто-то уже переписывал монтажные замечания начисто.
Я задержался у двери на секунду.
День вышел полезнее, чем я рассчитывал. Но это было только начало. Вопрос теперь был в другом: не обернётся ли такой быстрый подъём ошибкой, которая будет стоить мне слишком дорого?
Глава 27. Масштаб
Следующий месяц слился в один длинный, плотный отрезок времени, пропитавшийся канифолью, табаком, чернилами, горячим лаком и чужой усталостью. Утром — сектор, днём — сборка, ближе к вечеру — испытания, потом снова сектор, потом комната во втором корпусе, где я падал на стул уже не от усталости, а от того, что голова продолжала работать даже в тишине, и не всегда удавалось сразу заставить её замолчать.
Разумеется, меня не сделали ни местным гением, ни чьим-то любимцем. И это, пожалуй, было к лучшему.
Сначала на меня смотрели как на занятную аномалию. Потом — как на полезного юнца, которого можно сунуть в грязный узел, где все уже переругались. Затем фамилию начали произносить без усмешки. Не «этот киевский мальчик», а просто: «Петров, это уже смотрел?», «Иван, глянь сюда», «Вань, у тебя глаз не замылен, подскажи».
Это было куда важнее любой похвалы.
К концу первой недели мне начали таскать спорные журналы и чужие недоделанные сводки. Ко второй — уже звали не только туда, где «опять что-то поехало», но и туда, где не могли понять, почему оно каждый раз едет по-разному. К концу месяца Лебедев перестал спрашивать, успеваю ли я читать такие объёмы. Он просто оставлял новые папки и ждал, что я скажу по существу.
Такой рост раздражал многих. И, если честно, я их понимал. Формально я всё ещё был слишком молод, слишком странно попал сюда и слишком быстро начал лезть в места, где нормальный человек должен был сперва пару лет молчать и слушать. Но результат, как обычно, был куда убедительнее биографии.
Соколов, конечно, держался дольше всех. Он не собирался делать вид, будто я за одну неделю заслужил право стоять с ним на равных. И, если честно, был прав. Но у него хватало ума не упираться против результата только потому, что тот пришёл не оттуда, откуда он ожидал.
Один раз я сам ошибся.
На двадцать первом стенде, где канал после прогрева начинал жить как пьяный, я слишком быстро решил, что проблема снова сидит в трассе и проходе через перегородку. Полдня мы потеряли на аккуратную проверку, а в итоге причиной оказалась треснувшая панелька под лампой — мелкая, мерзкая пакость, которая вела себя прилично, пока стойка не выходила на рабочую температуру.
Соколов тогда даже не усмехнулся. Только сказал:
— Запомни это чувство. У тебя оно, думаю, не часто бывало?
— В точку…
— Вот и славно.
После этого он стал относиться ко мне даже лучше. Потому что ошибаться, а потом не юлить — в такой среде ценилось куда выше красивых речей.
В другой раз я, наоборот, в железо почти не полез. Просто за два часа свёл вместе три сводки, два акта и полигонную записку, после чего выяснилось, что один и тот же сбой уже третью неделю гуляет по разным изделиям, меняя только маску. Там меня не хвалили вообще. Просто Лебедев вечером забрал мои листы, прочитал и сказал:
— С завтрашнего дня будешь смотреть такие сводки регулярно.
Это и было признанием.
Постепенно выяснилось, что самое полезное, что я здесь могу дать, — вовсе не чудесные ответы на каждый случай. Таких ответов и не бывает. Польза была в другом: я очень быстро видел, где заканчивается частный дефект и начинается привычка ошибаться.
Сборка жила своим темпом, лаборатория — своим, испытания — своим. И все они были по-своему правы. Но когда сроки сжимают людей сильнее, чем положено, даже умные начинают экономить не там, где можно. Один пропустит лишний прогон, другой закроет глаза на слабое дрожание, третий решит, что раз в допуске — значит сойдёт. А потом это «сойдёт» выползает уже наверху, где цена ошибки совсем другая.
Чем дальше, тем яснее я видел главное слабое место «Беркута».
Оно было не в железе.
В людях.
Точнее — в том, как сильно система зависит от памяти, внимательности, опыта и доброй воли конкретного человека на конкретном месте.
Один грамотный сборщик держал узел в руках — и всё шло прилично. Его заменяли кем-то слабее — всё шло под откос. Один испытатель знал, где именно стоит подождать ещё пять минут перед съёмом, — и ловил уход вовремя. Другой спешил, потому что его гнали дальше по графику, — и ошибка проходила в следующий этап уже почти легально.