То, что должно было держаться на машине, местами всё ещё держалось на человеческом навыке.
Вот это мне и не нравилось.
По вечерам, когда в комнате наконец становилось тихо, я доставал тетрадь и писал туда каждое своё замечание. Про систему в целом.
Сначала коротко. Потом уже почти без остановки.
Разумеется, это не была какая-то подпольная тетрадь с чужими схемами и режимными цифрами. Полные журналы, акты и сводки я у себя не держал — на объекте за такое быстро объяснили бы, в чём именно ты не прав. В тетрадь шли только мои собственные выводы и наблюдения, уже без лишних обозначений, шифров и конкретных цифр. Лебедев один раз её увидел ещё в начале и не запретил. Видимо, решил, что польза от этого пока выше возможной головной боли.
Писал я о том, что узлы нельзя принимать поодиночке, если они потом начинают влиять друг на друга. О том, что общий контур нельзя считать готовым только потому, что каждый кусок отдельно прошёл в допуск. О том, что нужен единый порядок прогрева, единая выдержка перед окончательной сводкой, единый контрольный режим. А лучше — внутренний опорный сигнал, по которому можно ловить разбег не глазами старого испытателя, а прибором.
Это был ход на уровень выше.
*
Однажды вечером, вернувшись в комнату позже обычного, я застал у себя Лебедева.
Он сидел за столом в полутьме, не включая верхнего света, и смотрел в окно. На столе перед ним лежала моя раскрытая тетрадь.
Вот только открыта она была не на последних заметках по прогреву, а на тех страницах, где я делал наброски уже не по текущему ремонту, а по самой логике сводки контуров и опорному каналу.
Я закрыл дверь.
— Николай Александрович… Стучаться в комнату у вас тут не принято? — спросил я с усмешкой. Хотя, разумеется, я знал, что на закрытом объекте дверь в комнату ещё не означала, что это действительно твоя территория. Особенно если у начальства возникали вопросы.
— А скрывать от начальства интересные бумаги у вас, значит, принято? — ответил он без всякой злости.
Я подошёл ближе и забрал тетрадь. Он не удерживал.
— Это не бумаги по узлу, — сказал я.
— Я заметил.
— И к чему этот разговор?
Лебедев посмотрел на меня внимательно. Не как на удачливого помощника, а как на потенциальную проблему. Что, впрочем, было вполне честно.
— Петров, ты либо слишком рано начал думать на два этажа выше, либо действительно понимаешь, куда здесь всё утыкается. И я пока не решил, какой вариант хуже.
— Я просто не люблю лечить симптомы бесконечно. Это утомляет.
— А кто это любит? Но не все пишут у себя в тетради вещи, из-за которых потом приходится отвечать не только за железо, но и за людей.
Я промолчал.
Он ткнул пальцем в один из абзацев.
— Вот это. «Сводка по готовности должна опираться не на завершение местных проверок, а на завершение общего теплового цикла». Ты ведь понимаешь, что это уже не просто техническое замечание?
— Понимаю.
— И всё равно написал?
Я посмотрел ему в глаза, а затем просто кивнул.
Лебедев вздохнул. Потом протянул руку.
— Дай сюда.
— Что именно?
— Этот лист давай.
Я секунду подумал, потом вырвал нужный лист и отдал ему. В конце концов, что я терял? Скорее наоборот.
— Если это завтра всплывёт у Соколова, он решит, что я окончательно обнаглел…
— Не решит, — сказал Лебедев. — Он сначала выругается как следует, а потом прочитает второй раз.
— Ну, со мной всё иначе. У нас с ним не самые лучшие отношения.
— Будто это что-то меняет? Соколов куда мягче, чем ты думаешь.
Лебедев убрал лист в папку, поднялся и уже у двери вдруг спросил:
— Ваня… Ответ я, кажется, уже знаю. По Киеву кое-что о тебе уже приходило. Но всё же скажи: там ты тоже такие записки писал?
Вопрос прозвучал слишком спокойно. А потому — особенно неприятно.
— Бывало. Но не во вред другим.
— Хм.
И больше ничего не добавил.
Тогда я невольно вспомнил про тот киевский блокнот. То дело тянулось явно дольше, чем моя переброска сюда.
Само по себе это было логично. Такие вещи не падают на стол наверху в тот же день. Их перепроверяют, переписывают, относят к странностям, к служебной паранойе, к сырым заметкам одарённого мальчика. Потом кто-то умнее другого перечитывает второй раз. Потом вдруг выясняется, что часть этих «сырых заметок» подозрительно хорошо ложится на реальные проблемы уже здесь, в КБ-1.
И вот тогда бумага перестаёт быть просто бумагой. Хотя, не то чтобы кто-то рассчитывал это заранее. Разве можно было угадать перевод в сторону КБ-1?